Судьба и другие аттракционы - Дмитрий Раскин

Курт Ветфельд проснулся едва рассвело, он вообще-то сова, да еще после вчерашнего непомерно длинного, нервного дня, но вот уже на ногах и прекрасно себя чувствует. Чувство такое, что кровь, душу, лимфу, вообще всё ему обновили будто. Это от горного воздуха? Он приехал сюда, где они с Марией были счастливы. Отель назывался «Пушкин». Он теперь «Romance», да? Их компания вчера была там, в ресторане. Но он пойдет сегодня один. Это совсем другое. Это будет впервые, а все их вчерашние со словесами на веранде ресторана не в счет.

Он вернется в Штаты как раз к годовщине ее смерти. Она хотела, чтобы он вспоминал о ней легко, с улыбкой. В это утро ему удалось. Потому что время? Какая глупость, что время лечит — оно только лишь притупляет, примиряет, может быть, но не с потерей, а с бесчеловечностью самого времени…

С нею прожито… Они прожили вместе целую жизнь. Если б можно было торговаться с судьбой или с чем там… он бы хотел вместо нее. Это не поза… Он так хочет сейчас. А вот тогда, когда Мария умирала?! Сейчас он пользуется теми преимуществами жизни, которые живые всегда считают своим законным правом пред мертвыми. Но вкуса, сока нет. Он потребляет жизнь по привычке, по инерции. Из принципа? Он знал, догадывался тогда, что всё это не будет иметь смысла. Но чтобы настолько!

Но что ему смысл? Ему нужна Мария. А те промежуточные женщины, что вроде как были после — изменить Марии с ними? Измены не получилось — только лишь механические упражнения по умножению бессмыслицы.

Его тоска по ней… Сегодня она настолько светлая, что в самом деле веришь в милосердие Божие.

Если б Мария не затянула с операцией! Но она настолько упряма. Она боялась инвалидного кресла после. Он бы сейчас возил ее по дорожкам всех этих парков — она бы была. А он не настоял.

Он где-то читал, что сама боль утраты наделяет новым бытием пронзительным, чистым. Это только слова. Это для тех, кто упивается болью при всей своей неискренности.

Если б у них с Марией был ребенок!

Длительность счастья он принимал как должное. Он был поверхностен и в своей благодарности судьбе и в своих претензиях на понимание ее логики.

В это утро всё дышит жизнью, предвещает, предчувствует жизнь… Что-то так и не дано, не дается жизни, миру, бытию — самое главное, может, так никогда не удастся им. Но то, что выше бессмыслицы, смысла ему-Курту вдруг стало по силам сейчас. Не награда, не избранность — избави боже — способ такой хоть сколько-то быть. Как здесь неуклюжи слова, как они здесь избыточны. Мария хотела, чтобы он вспоминал о ней с улыбкой.