Когда палач придет домой - Александр Риттер

Тот, кто наблюдал тысячу смертей, становится или сумасшедшим, или мудрецом.

Восточная мудрость

Палач – не машина, сеющая смерть. Палач тоже человек.

Федор Стрельцов. «Откровение палача»

Контора, как и прежде, выглядела опустевшей, мрачной и мертвой. Толстые стеклянные стены не пропускали наружу ни звука. Здание напоминало затаившегося хищника, терпеливо ждущего своего часа для прыжка. Охранники на входе удивленно покачали головами, когда я вбежал в холл конторы в 11.23. Я еще никогда не приходил сюда так поздно и так торопливо.

Скоростной лифт на сороковой этаж поднимался невероятно медленно. По пути я отметил, что контора внутри приобрела более приятный для моих глаз вид. Она уже не напоминала покинутое здание из ночного кошмара, по длинным коридорам ходили люди, с некоторыми из них я здоровался на бегу. Судя по всему, волна инфицирования пошла на спад.

В 11.26 я постучал в дверь главного кабинета и, услышав изнутри громкий рев, вошел внутрь.

Обычно сразу после приглашения войти я без разрешения садился в кресло, однако на сей раз явно не следовало дополнительно раздражать шефа. Он и так готов был взорваться. А от его взрыва в первую очередь достанется, естественно, мне.

Сэр Найджел демонстративно посмотрел на свои часы и сказал:

– Насколько я помню, вам было приказано явиться в этот кабинет в 11.00.

– Да, сэр, – ответил я, всем своим видом выказывая безграничную покорность.

– А сейчас 11.27. Или меня обманывает зрение?

– Да, сэр.

– Что «да, сэр»? Что меня обманывает зрение?

– Нет, что сейчас 11.27. Приношу свои извинения за опоздание.

Сэр Найджел окинул меня мрачным взглядом и поинтересовался:

– И как я все это должен понимать?

– У меня вчера был очень трудный день, сэр. Я очень поздно вернулся домой и поэтому проспал, – ответил я, изобразив на своем лице предельно честное выражение.

Сэр Найджел еще несколько секунд буравил меня взглядом и, пробурив насквозь, сказал:

– Ладно, садись.

Я с облегчением опустился в кресло. Я еще не полностью прощен, но шансы получить прощение заметно увеличились.

Сэр Найджел взял газету и сказал, протягивая ее мне:

– Насколько я помню, я давал тебе несколько иное задание. Или, может быть, мне изменяет еще и память?

Я посмотрел на газету. На первой странице красовался грандиозный заголовок: «Ветеран-убийца начинает войну в центре Лондона! Этой ночью погибло 28 человек!» Справа и слева от заголовка было помещено несколько красочных фотографий. На одной из них во всех цветах был изображен изрешеченный автоматными пулями пульсар Браунлоу, а на второй – сгоревшая автостоянка. Еще на двух или трех красовались обгоревшие тела Фредди и его друзей. Секунды две я рассматривал их, а потом быстро просмотрел текст, размещенный под заголовком и фотографиями. Текст, написанный мастером своего дела, расписывал во всех подробностях стрельбу около дома Браунлоу и бойню на автостоянке, которую репортер сравнивал по интенсивности огня с армейскими маневрами среднего масштаба. Попутно автор вопрошал, до коих пор такое будет допустимо в крупнейшем городе мира, в столице великой державы, и добавлял, что в отношении перестрелки на автостоянке он полностью на стороне человека, ликвидировавшего самую известную и самую опасную банду из района доков, но, учитывая убийство семьи Браунлоу, он лично будет настаивать на смертной казни для убийцы в случае его поимки.

Я вернул шефу газету.

– И что ты на это скажешь? – спросил Лысый Дьявол, подходя ко мне вплотную и сверля меня взглядом.

– Не поймают они меня, – ответил я и посмотрел прямо в глаза своему шефу. И впервые, глядя в эти смертоносные кусочки льда, ничего не почувствовал. Сейчас мне почему-то было все равно, что скажет сэр Найджел.

Он кивнул и усмехнулся:

– Примерно такого ответа я от тебя и ожидал. Однако не мог бы ты все же объяснить мне, за коим дьяволом тебе потребовалось устраивать это побоище на автостоянке? Ты ведь знаешь, как в нашей организаций относятся к несанкционированным убийствам. И я дополнительно предупреждал тебя о том, что ты должен быть исключительно аккуратен в этом деле, безо всякой самодеятельности и ненужных жертв.