Машины Российской Империи - Иван Крамер

Грузчики, для которых прежде всего и предназначалась эта сцена, столпились в дверях вагона. Убрав ногу с кисти бригадира, Джуса бросил: «Лезь внутрь, живо!» – и зашагал к платформе, куда забрались «стальные куртки».

Состав, загудев громче, медленно покатил к эстакаде. И одновременно «Двузубец» дал протяжный гудок. Капитан Петер не желал оставаться здесь ни единой лишней секунды – по его приказу матросы не только втащили на борт аппарель, но и перерубили тросы, удерживавшие баржу у причала.

Джуса запрыгнул на платформу, повернулся. Гаррис встал, пошатываясь, поглядел на отчаливающую баржу, на состав. Джуса взялся за саблю. Увидев это, бригадир прыгнул в раскрытый проем вагона, едва не упал с края, но его поддержали и помогли забраться внутрь. Он обернулся, безумным взглядом провожая баржу и баюкая скрюченное запястье. По лицу стекала кровь из пореза на голове.

– Лун, запри их пока что, – велел Джуса, и тот из его подручных, который хотел использовать голову бригадира грузчиков в качестве мишени, спрыгнул на парапет. Прежде, чем состав успел разогнаться, он задвинул дверь вагона и накинул засов, а потом вернулся к своим, устроившимся на ящиках.

Колеса стукнули громче, крыша подо мной накренилась – мы достигли эстакады. Я улегся головой поближе к люку, чтобы поток теплого воздуха из салона овевал меня. Справа ползла каменная стена, слева внизу был парапет и темная вода за ним.

– Южанин хочет, чтобы все началось побыстрее, – донеслось из вагона, и я уставился в люк. У графа Алукарда был глубокий баритон с легкой хрипотцой – бархатистый, красивый.

– Как значимо это звучит: «Все началось»! – хохотнул человек-лоза. – И как точно, не правда ли? Ведь это действительно начало всего. Наша акция в России была лишь подготовкой, прологом. Либретто к симфонии гибели, которая грянет вскоре. Мы перевернем судьбу Сплетения!

Я крепче вцепился в край люка. Последнее слово было мне знакомо – его уже произносил Мистер Икс, и оба раза оно звучало так, словно было названием. Вот только понять бы: чего именно?

– Но ты, – продолжал Вука, – имеешь привычку определять будущее событие еще значимее: Искупление. Звучит очень серьезно… и немного по́шло.

– Они действительно искупают свою вину, – возразил граф.

– Перед кем же?

– Перед нашим великим предком. Перед нашим великим родом. Перед всей Румынией. Или ты не согласен?

Мистер Чосер пожал плечами:

– Сдается мне, нашего великого предка, наш род и Румынию обидели венгры, а не вся Европа, которую ты собираешься наказать.

– Она поддержала их.

– Европа скорее уж просто не вмешивалась, поскольку происходящее устраивало ее.

Я напряженно слушал, пытался понять смысл разговора. Славный предок, славный род, предательство венгров… О чем они говорят?

– Двенадцать лет тюрьмы, Вука, – снова заговорил граф. – Двенадцать лет в смрадной венгерской тюрьме. А после – отвратительный документ, фальшивка, написанная по приказу этого мерзавца Корвина, чтобы опорочить честь того, кого он предал и продержал в заточении столь долго… Поганая, гадкая, подлая фальшивка.

– Но ты же знаешь – он и правда сажал людей на кол, – примирительно возразил Чосер.

– Конечно – своих врагов. То были времена решительных нравов и гордых сердец. Кровожадные и дикие времена… великие времена. Так или иначе, все должно свершиться со дня на день. Мы поможем Южанину, а он поможет нам.

В глубоком, властном, уверенном голосе графа было нечто, от чего пробирала дрожь. Едва заметные, но явные нотки безумия – вот что звучало в нем. Медленно-медленно я подался вперед, заглядывая в люк. Кариб стоял у пульта спиной к салону, а мистер Чосер с графом расположились на диванах, возле столика с радиопередатчиком. Вука, раскрыв дверцу бара, достал высокую бутыль с двумя бокалами. Граф положил ногу на ногу и бросил цилиндр на столик.

Осторожно потянув из кобуры револьвер, я увидел, как из ствола потекла вода, и засунул его обратно. Состав начал поворачивать, следуя изгибу эстакады, – впереди рельсы уходили в темноту туннеля.

Я достиг своей цели: все мои враги были рядом, прямо подо мной. Вот только у меня не было ни малейшей идеи, как расправиться с ними.