Неживая вода - Елена Ершова

«Здесь найдешь ты хлеб свой…»

Игнат откинул тяжелую крышку. Из клубов пыли метнулась стайка мышей, и парень отшатнулся от неожиданности. Потом на смену испугу пришел гнев.

– Кыш! Пошли прочь! – зло закричал Игнат и смахнул на пол замешкавшихся грызунов. Те бросились врассыпную, покатились, как брошенные на дорогу камешки. Трясущимися руками Игнат разорвал холщовый мешок – просоленный, чтобы дольше хранить крупу, но уже проеденный мышами. Пальцы дрожали, выбирая катышки мышиного помета. Очистил, зачерпнул горсть гречневой крупы – и в рот. Глотал, почти не жуя. Давился, кашлял, сплевывая крупу в запущенную бороду и набирал новые горсти. Мир перед глазами подернулся рябью, и все пропало – закопченные стены церкви, скамьи и фрески. Пропал и весь внешний мир, только в голове пульсировали слова: «Благодари Господа за кров и пищу».

Игнат обессилел, ухватился ладонями за края ларя, чтобы не упасть, и замер, прерывисто дыша и икая. Живот сводило спазмами. Пульс отдавался в ушах, словно удары церковного колокола. Игнат поднял отяжелевшую голову и вздрогнул, ощутив на себе пристальный взгляд.

С иконостаса скорбно смотрел Господь.

Это была одна из немногих икон, переживших пожар. Края обуглены, вместо рамы – черная бахрома. И лик Господа – скорбный и тоже потемневший от времени и копоти, хотя подумалось, что от тяжести грехов человеческих. Из-под тернового венца текли струйки крови, и над левой бровью, где шип особенно сильно впивался в кожу, краска потрескалась. Оттого Божественный лик раскололся надвое, и правый глаз был светел, а левый – черен и пуст.

– Господи! – выдохнул Игнат и поднял руку, чтобы осенить себя крестным знамением. – Благодарю тебя за кров и пищу…

Но так и не перекрестился: воспоминания прошедших дней пламенем вспыхнули в голове. И вина навалилась на Игната, словно церковный купол задрожал и обрушился на его плечи. Игнат рванул ворот тулупа и застонал, упав на колени.

– Господи, защити мою душу… – в страхе взмолился он. – Ведь я убил человека… не своими руками, но своими помыслами…

Слезы обожгли задубевшую от мороза и ветра кожу. Игнат стукнулся лбом в рассохшиеся доски пола, заплакал безутешно и горько, выплескивая всю накопившуюся тоску и муку. Уже не повернуть время вспять, не исправить содеянное. И огонь, следующий через всю тайгу по пятам Игната, наконец-то настиг его и вспыхнул в сердце, превратив его в обугленную головешку.

– В великой своей гордыне и глупости я вызвал смерть из небытия. И оставил мальца сиротой. И предал любящую девушку. На моих руках кровь, а душа отдана нечистому… есть ли этому прощенье?

«Нет…»

Голос прозвучал, как удар в набат, и гулким эхом пошел гулять по храму, отдаваясь от стен и резонируя в голове. Игнат подскочил, обвел помещение помутившимися от слез глазами, но не было никого – только с иконостаса по-прежнему строго и осуждающе взирал Господь. Показалось, что губы Его шевельнулись, и камнем упали слова: «Но ты ли виноват в этом?»

– А если не я, то кто? – машинально спросил Игнат и почувствовал, как на лбу выступил и покатился пот, словно нарисованная кровь из-под шипов.

«Тот, кто предал первым», – ответил Господь.

Его темное лицо повернулось к Игнату, и не было сомнения – это Он говорил потрескавшимися губами, это Его голос гудел и вибрировал, разрывая тишину церкви.

«Кто учинил над тобой расправу? Кто обрек на муки? Кто оставил в лесу на растерзание нави?»

– Дядька Касьян, – прошептал Игнат и прикрыл глаза.

Почудилось: снова зашумел голыми ветвями зимний лес, закружила, завыла непогода. Черные тени выросли до неба, и в наступающих сумерках сверкнул нож.

«Касьян. И Мирон. И Егор. И их жены. И их соседи, – продолжил чеканить голос, и с каждым словом обуглившееся сердце Игната болезненно сжималось. – Это с их согласия творятся темные дела во всем Опольском уезде. Это на их руках кровь Званки».

– Званку убила навь, – Игнат разлепил склеенные слезами ресницы.

Божественный лик кривился, шел рябью. Трещина стала шире, и оттуда темными сгустками начала выплескиваться кровь, стекая с тонкой переносицы и капая на губы. Изо рта Господа тут же вынырнул острый язык и слизнул капли.

«Что взять с них? – произнес Господь. – То нечисть, а то люди. Они делают дела, достойные смерти. Однако не только их делают, но и делающих одобряют. Но за любое заблуждение приходит расплата. И чем глубже заблуждение – тем страшнее расплата. Как Я стер с лица земли Содом и Гоморру, так и грешные души очистит огонь справедливого возмездия».

Господь усмехнулся, и в темном провале рта блеснули острые акульи зубы.

«Истинно говорю тебе, – выдохнул Он, и на Игната повеяло запахом меда и гнили. – В сердце твоем яд, в деснице огонь. Здесь открою путь твой: вкусив смерти – яви ее миру. Ибо настал великий день гнева Моего, и кто может устоять?»

Божественный лик окончательно почернел, раскололся надвое, и из раны потоком хлынула кровь. Ее брызги, будто кислота, обожгли Игнату лицо. Он не вскрикнул, лишь заскулил и повалился на пол, глухо стукнувшись головой и обхватив колени руками. Потом рассудок его помутился, и Игнат потерял сознание.