Свиток проклятых - Виталий Сертаков

Чуть позже, покрутив колесико, Женька обнаружила, что вовсе не мушки мешают ей смотреть. За невидимой границей мостов, шатром прикрывающих Москву и Питер, кружили крылатые тени. Большие птицы, а может, вовсе и не птицы, патрулировали воздушное пространство. Каждая из стремительных крылатых теней парила строго в своем горизонте, не поднимаясь и не спускаясь вниз. Сколько Женька ни напрягала зрение, так толком и не смогла их рассмотреть. Оракул молчал, словно оглох. Женечка не обижалась, инвалид так поступал всегда, если дело касалось государственных секретов. Зато она прекрасно рассмотрела еще один гражданский транспорт. С юга показалась стая птиц. Белокрылые орлы, связанные почти невидимой упряжью, влекли за собой гусеницу, размером с троллейбус. Вблизи гусеница обернулась изящной гондолой, непонятно как держащейся в воздухе. На подлете к сторожевым башням стая заложила вираж, принялась снижаться. В гондоле горел свет, промелькнул седой мужчина в турецком тюрбане, длинноволосая женщина с ребенком на руках. Женька поводила биноклем, обнаружила на гребне стены полосатые будки, здание с гербом, несколько шлагбаумов.

– Южная таможня, – услужливо подсказал Оракул. – А это, кажется, парижский литерный на подлете. Его Высочество прибыл, стало быть, и нам пора.

Лошади побежали быстрее, горизонт спрятался за высокой каменной стеной, Женечка вернула бинокль. И вдруг зычно ударил колокол, за ним второй, третий, окончательно и бесповоротно накрывая столицу радостным перезвоном. Женька думала, колокола не могут долго звенеть, отобьют сейчас положенное время и успокоятся. Но они не успокоились. Источник звука оказался очень близко. Слева по ходу движения распахнулось широкое утоптанное пространство, там вздымался двенадцатиглавый собор, очень похожий на питерский Спас на Крови. Только этот был гораздо красивее, словно облитый струящимся изнутри светом, весь в витражах и ликах праведников. Двое звонарей, полуголые, раскрасневшиеся, ожесточенно дергали за веревки, наращивая чудесную светлую мелодию. Перед высокими резными воротами собора собиралась громадная толпа. Люди шли пешком, со всех сторон, точно ручейки вливались в живое озеро. Богатые и нищие, горожане и явные чужестранцы, смуглые, слишком мелкие, или, напротив, огромные, все перемешались в кучу, тянули шеи, подсаживали на плечи детей. Когда двери собора стали открываться, многие, крестясь, опустились на колени. Изнутри показалась процессия, мужчины в белых покрывалах несли кадильницы и хоругви. Колокола уже не пели, торжественно надрывались. Казалось, дрожит и вот-вот треснет сам воздух.

– Что здесь будет? Праздник какой-то?

Оракул почему-то промолчал. Сама того не замечая, Женька вскочила, вытянулась, прижалась к окну. Ни папа, ни тетки, ни бабушки никогда не заставляли ее верить в Бога, и даже батюшка в больнице не принуждал креститься. Если по телевизору показывали крестный ход, или литургию, Женька могла посмотреть, как на любой праздник…

Но здесь происходило что-то другое. На площади не мелькали ворчливые старухи, противные богомолки в черном, там преобладали молодые горожане. Что-то настолько искреннее, честное и правильное светилось в их лицах, что хотелось выйти и побежать. И обнять их всех. А еще очень сильно захотелось вернуться обратно, в сырой, промозглый Питер и закричать во весь голос. Закричать, что неправильно жить в грязи, болезнях и ненависти, неправильно жить, непрерывно обманывая друг друга! Объяснить им как-то, запутавшимся, злым, таким как папина Наташа, что есть совсем другая жизнь, понятная, теплая, мирная. И никакой не рай, всего лишь мир, где каждый делает свое дело, назначенное судьбой, и не пытается отнять хлеб у соседа. И что если честно делать свое любимое дело, становятся явью и нормой любые, самые чудесные чудеса…

– Что здесь такое? У вас какой-то праздник? – Женька обнаружила себя плачущей, уткнувшейся Вестнику в плечо. Та нежно гладила по голове забинтованными пальцами.

– У нас праздник, – шепнула Ольга. – Город молится за Тайную Вожатую.