Контролер. Книга первая. На пороге - Юрий Никитин

– Защита засчитана, – сказал он. – Хотя вы правы, вы не можете знать того, что знаю я. Просто не можете.

Я спросил жадно:

– Почему? Что я упустил?

Он покачал головой, улыбнулся, по получилось это очень невесело.

– Вы не упустили, потому что еще не можете упустить. Это как не можете точно сказать, хорошо ли сделала глокая куздра, когда будланула бокра, а потом кудрячила бокренка, потому что не знаете, что такое куздра… хотя вон ваша подчиненная уже насторожилась, ей не понравилось, что кто-то кого-то будланул и тем самым, возможно, нарушил правопорядок…

– Понял, – сказал я, – значит, это пока за пределами моей компетентности?

– Как и вашей напарницы – подтвердил он, – хотя вы, конечно, обладая более широкими взглядами и постоянно работающим мозгом, в каком-то приближении поймете. Смутно.

Ингрид сказала настойчиво:

– Говорите же! Вы же понимаете, подозрение с вас никто не снимет, если не будет веских доказательств вашей невиновности.

Он вздохнул.

– Хорошо, но тогда я скажу вам о вещах, в которые вы не поверите. Я в свое время тоже, как и ваш друг, полагал, что знания и четкая логика объясняют все. Дело в том, я учитывал, как вот сейчас вы, только знания и логику.

Я насторожился, сказал несколько резче, чем хотел:

– Простите, но я и сейчас буду учитывать только логику и знания. На этом строится прогресс. И даже заждется.

Он кивнул.

– Это понятно. Мне вообще понятно все, что вы говорите. А вот вам… гм… ладно, сейчас увидим. То, что я знаю и что в данном случае важно, на самом деле известно и понятно любому человеку моего возраста. Даже… не обладающему ученой степенью. Рискну предположить, и вовсе неграмотному.

Ингрид произнесла с суровостью:

– Мы приняли во внимание ваши предостережения. Теперь можно ближе к сути?

– Суть проста, – ответил он замедленно, – как я уже сказал, это зависит не от суммы знаний и даже не от гениальности.

Он умолк, посмотрел на меня, на Ингрид, а я продолжал рассматривать его покрытое глубокими морщинами лицо, дряблую кожу в старческих пятнах, обвисшие щеки и свисающую кожу, особенно между подбородком и горлом, чем он напоминает не то старую дряхлую жабу, не то варана.

– Что же мы не учли? – спросила Ингрид, не выдержав молчания. – Да еще самое важное?

Володарский посмотрел на нее внимательно, взгляд из-под красных набрякших век показался мне ясным и оценивающим.

– Не знаю, – произнес он, – удастся ли мне объяснить…

– А вы попробуйте, – поощрила она почти весело и с вызовом. – Мы хоть и тупые детективы, но нахватались вершков на всяких помойках.

Я пояснил торопливо, смягчая ее выпад:

– Мне кажется, знания и логика помогут понять любую точку зрения.

Он сказал со вздохом:

– Ладно, скажу, и хотя вы не поймете, не обижусь. Я когда-то таким же дураком был, как и вы оба, уж не обижайтесь. Вы наверняка тоже чувствуете, что десять лет назад были не совсем умными и делали вещи, которые бы сейчас ни за что… Я тоже в любом своем возрасте полагал, что уже все знаю… Сейчас вы вряд ли поймете, но я все же попытаюсь вам помочь.

– Попытайтесь, – сказала она с тяжелым сарказмом, – а то детективы такие тупые, им частные сыщики, а то и вовсе посторонние, всегда указывают, куда идти и что делать. А мы даже шнурки сами завязать не умеем.

Он усмехнулся.

– Верю. Так вот, возможно, знаете, что наш разум – это продолжение инстинкта.

– Слыхали, – сказала она безмятежно. – Инстинкт – это рефлексы? Или наоборот?

– Хорошо, – сказал он. – Во время моей юности гордо твердили, что с момента появления разума время инстинктов окончилось и теперь все будут вести себя только правильно… В общем, потом приходилось нехотя признавать, что инстинкты занимают все-таки больше места в нашей жизни, чем нам желалось. Мне, к примеру, всегда хотелось понять, когда же инстинкты ослабеют настолько, что нами будет рулить только мозг. Я имею в виду не общую эволюцию в миллионы лет, а вот сейчас, на примере одного человека. Себя единственного.

– И как? – спросила она вежливо.

– Да как сказать, – произнес он с сомнением. – Сперва, особенно в молодости, инстинкт размножения рулит не только над разумом, но и над всеми инстинктами. Потом отступает, и во главе становится инстинкт доминирования, когда нужно и место под солнцем, и зарабатывать больше, и защищать самку и детенышей…

– А инстинкт размножения? – спросил я.

Он коротко усмехнулся:

– Вам в это поверить трудно, однако этот инстинкт никогда не исчезает. Постепенно слабеет, но не исчезает.

Она спросила с недоверием:

– Но как же… Если у вас уже не только дети, но внуки и даже правнуки, если не ошибаюсь, то инстинкт размножения должен бы умолкнуть?

Он кивнул.

– Тоже так думал. Но природа предусматривает даже экстренные ситуации. Например, все мужчины погибнут!..

– А женщины выживут? – спросила она скептически.

– А для вас новость, – поинтересовался он, – что женщины гораздо устойчивее мужчин к любым болезням? И не только в целом, но даже кровь, ткани… все устойчивее?..

– Не знала, – честно ответила она, – но уверена, что так и должно быть. Женщины – высшая раса.

Он кивнул, на лице снисходительная улыбка мудрого деда, что не станет спорить с внуком.

– Так вот, – произнес он спокойно, – на этот случай природа оставила мужчинам возможность размножаться. Конечно, приняла некоторые меры предосторожности, природа на самом деле очень предусмотрительна…

– Иначе бы мы не выжили, – согласился я.

Он кивнул.

– Чтобы старики не мешались среди молодых, спермы у них выделяется капля, и желания особого нет, но если так уж надо, то да, может и старик. Это я к тому, что инстинкт следит за нами до последнего и даже ведет к нему. Я имею в виду, к нашему последнему вздоху.

Она сказала независимо:

– Он же ведет не в прямом смысле, разум в ваши семьдесят лет уже сильнее инстинкта? Не так, как вот у моего юного практиканта с докторской степенью?

– Разум и в девяносто силен, – согласился он, – но не сильнее инстинкта, потому что разум и есть инстинкт. Просто мы называем его разумом, потому что разум есть настолько рафинированный и утонченный инстинкт, что уже как бы и не инстинкт вовсе. Но… инстинкт. И говорит он ясно и четко: точно так, как в молодости: ты должен драться за то, чтобы выжить любой ценой, а потом обязан уступить место тем, кому предначертано в Великой Программе заменить тебя на земле.

Она сказала с недоверием: