Контролер. Книга первая. На пороге - Юрий Никитин

– Уже, – ответил я трусливо, – а может, поедем?

Видно было, как полицейский подошел к «Ситроену» и попросил права, водитель с готовностью сунул ему пластиковую карточку. Полицейский посмотрел, вернул обратно, но, подумав, жестом попросил выйти и открыть багажник.

Водитель спорил, на что-то ссылался, наконец полицейский отступил и опустил ладонь на рукоять пистолета. Водитель, крепкий немолодой мужик, нехотя вышел, угрюмо зыркнул по сторонам.

Из автомобиля с мигалкой нехотя вылез второй полицейский и, расставив ноги, наблюдал за происходящим. Водитель нехотя открыл багажник. Я не видел, что там, но полицейский дернулся и выхватил пистолет.

Второй полицейский что-то закричал в переговорник и тоже суетливо выхватил оружие.

Ингрид прошипела нечто злое и рывком сдернула автомобиль с места. Я поинтересовался:

– Что там было? Я черепахистый, не рассмотрел.

– Я тоже, – буркнула она.

– А чего они так?

Она ответила нехотя:

– Судя по реакции, в багажнике связанный человек. Живой. На труп реагировали бы иначе. Или на ящик с оружием.

– Ух ты, – сказал я, – ты молодец, такие вещи замечаешь.

– Тренировки, – ответила она все еще раздраженно, посмотрела на меня косо. – Но твое умение важнее. Как накачал?

– Да пустяки, – ответил я благодушно. – Сперва нужно защитить кандидатскую или магистра, хотя это одно и то же, прочесть сотни статей по нервной системе нематод…

Она прервала:

– Заткнись.

– Заткнулся, – ответил я покорно. – Обожаю отечественную полицию. Самую вежливую в мире. Спасибо, что не вдарила!

– А как хотелось, – процедила она.

Огибать Таджикоград не стали, проехали эти кварталы напрямик, хотя Ингрид напряглась, пока пробирались по запруженным прямо на тротуаре и проезжей части лавками и блошиными рынками улицам, где продаются и перепродаются краденые в основном вещи.

Пару раз в нас бросили камни, угадав белых, хотя я дал команду стеклам стать темными, как ночь, ребятишки бросались навстречу с воплями, предлагая купить дзерг, кику и лайсу, самые популярные на сегодня и самые дешевые наркотики, но Ингрид вела машину достаточно непреклонно, оставив пистолет на коленях в готовности.

Когда пересекли черту, отделяющую их район от Чайна-тауна, а затем и района Калмыкбада, сказала с облегчением:

– Все, вырвались. А раньше это был самый мирный народ… Самыми крутыми были узбеки. Таджики у них пребывали почти в рабстве… Давно, в Средние века.

– Скинули оковы, – согласился я. – Проезжай лучше по Темирлановской. На перекрестке Мари Люпена авария и затор…

Она зыркнула на меня зло:

– Чего так решил?

– Интуиция блестящего ученого, – объяснил я скромно, – и точный математический расчет. Там не было аварии четыре года, семь месяцев и двенадцать дней, что вообще-то рекорд для этого перекрестка. А если учесть атмосферное давление, протуберанцы на Солнце и свирепый муссон с пассатом, то…

Она прервала:

– Хорошо-хорошо, заткнись!.. Сам хоть понимаешь, что несешь? Или прикалываешься? Муссон с пассатом! Я в школе географию тоже проходила.

– Обожаю умных женщин, – сказал я льстиво. – Особенно в форме. Ты в следующий раз надень ее в постель, хорошо?

Она покосилась зло.

– Хочется поглумиться над властью?

– Ну хоть так…

– У меня нет формы, – отрезала она, – Я детектив, а не уличный постовой.

– Жаль, – сказал я с огорчением, – а так хотелось бы кому-нибудь сказать, что имел я эту власть… ну ты поняла.

– Мечтай, – ответила она недобро. – Как только возьмем главного гада, тебя посадим с ним вместе в одну камеру, а потом в Сибирь белых медведей пасти, стричь и собирать удои.

– Понял, – сказал я. – Значит, в моих интересах всячески затягивать поимку и арест главного гада. Езжай сейчас по…

Навигатор пискнул и сказал торопливо:

– Неожиданная авария на Мари Люпена!.. Рекомендую сменить маршрут. Проехать можно по Темирлановской…

– А потом через площадь Улугбека, – добавил я. – А то на Темирлановскую попрут все, надо из потока вовремя выйти.

Она покосилась на меня с подозрением уже не только в глазах, но и на лице, крутнула руль, автомобиль послушно нырнул в проходной двор, а там, лавируя между домами, выскочили на улочку к площади Улугбека.

– Почему Володарский? – спросила она. – Если человек стал вегетарианцем, бережет здоровье, то, по-моему, он меньше всего готов к преступной деятельности.

– Люблю власть, – сказал я с одобрением. – Такое выдает, что любой грузчик тоже начинает умничать и указывать президенту, куда крутнуть штурвал.

– Я не президент, – огрызнулась она. – Так почему?

– Ты про ускорения прогресса слыхала? – спросил я. – Такое слово, как «экспонента», знаешь?

– Это про индийского мудреца, – сказала она, – что на шахматную доску зернышки клал, на каждое в два раза больше?

– Сообразила, – ответил я. – Вот так сейчас развивается и наука. Вся. В смысле, всякая. И железнячники, и мокрохвосты. Те и другие уверяют, что бессмертие будет достигнуто. Только железнячники уверены, что бессмертие достигнут с помощью металлических имплантатов, а мокрохвосты – через изменение генетического кода.

Она буркнула:

– И что?

– Сразу прикидываешь, – сказал я мирно, – какая будет преступность и будет ли вообще? Преступность, конечно, будет, хоть снизится вовсе до минимума. Да и зачем рисковать, если уже заполучил самую высшую ценность – жизнь до бесконечности!..

Она фыркнула.

– Это счастье?

– Счастье, – ответил я серьезно.

Она презрительно прищурилась, взглянула свысока.

– Ты так боишься умереть?

– Боюсь, – ответил я честно.

Она сказала с тем же презрением, но и чуточку удивленно:

– И даже не стыдишься признаваться? Какой же ты мужик?

– Я не мужик, – возразил я с достоинством. – Это у вас там в полиции одни мужики. Даже если в юбках.

– А ты кто?

– Мужчина, – пояснил я. – Это чтоб тебе было понятнее. Как-нибудь почитаешь на досуге о разнице между мужиком и мужчиной. Хотя вроде бы оба самцы, но разница как между небом и землей. Ладно, как между плотником и столяром, это чтоб тебе было понятнее.

Она поморщилась.

– Ты не увиливай. Почему не стыдишься?

– А уже нет надобности, – пояснил я. – Раньше, когда все обязательно склеивали ласты, выбора не было, и нужна была философия, оправдывающая неизбежность смерти. И все мировоззрение было подчинено тому, чтобы раз уж нельзя стать бессмертным, то нужно принимать смерть гордо и с достоинством. Желательно в красивой позе, с улыбкой. Так, впрочем, и делалось во все века и во всех культурах. Даже последние слова придумывали заранее, чтобы сказать в час смерти, а потом красиво помереть.