Зовите меня Роксолана. Пленница Великолепного века - Татьяна Вяземская

– Матушка, вы чем-то обеспокоены?

Хюррем поморщилась.

– Матушка, – Ильяс склонился к ее руке, – вы обеспокоены. Я же вижу. – Повзрослев, старшие сыновья стали обращаться к ней на «вы», как того требовал этикет; не соблюдали это правило только Джихангир, который еще не мог считаться взрослым, и Михримах, которой на этикет, похоже, было просто наплевать.

Все дети отдавали предпочтение ей, а не Сулейману. При этом на нее – не внешностью, а характером – более всех походила именно Михримах. Жаль, что нельзя было сделать преемницей отца именно ее. И из Ильяса, и из Сулеймана-младшего могут получиться неплохие правители. Неплохие – но не великие. А Михримах умела просчитывать ходы далеко, и упорства ей было не занимать.

– Помните, вы собирались поговорить с отцом по поводу льгот для Венецианской республики?

Она покачала головой.

– Отец не согласен.

Боже, какой взгляд! Просто прожигает насквозь. Это в нем от Сулеймана.

На секунду у нее сжалось сердце. Она ведь по-прежнему любила мужа! В данной ситуации его упрямство ей очень мешает, но ничего с этим не поделаешь. По большому счету, она не должна была даже обсуждать эту ситуацию с детьми. Она немедленно почувствовала себя предательницей.

– Матушка, для вас это очень важно?

– С чего ты взял, сын?

– Мне сказала Михримах. Она сказала, вы говорили с Рустемом-пашой и он собирался поддержать эту инициативу. Да я и сам понимаю, что для державы это имеет большое значение. Если отец не предпримет меры сейчас, в ближайшем будущем последствия могут быть самыми отрицательными.

– Не бери в голову, сын. Ты ничем помочь не сможешь, значит, и беспокоиться не стоит. Если ты думаешь, что сможешь убедить отца, то можешь попытаться поговорить с ним, но, думаю, это ни к чему не приведет. Наоборот, ты можешь навлечь на себя его гнев. Я бы на твоем месте не стала делать этого.

Сын, ничего не ответив, снова склонился над ее рукой; повинуясь непонятному ощущению, она потрепала его по волосам.

Почему он молчит?

– Сядь, Ильяс. Давай поговорим.

– Матушка, я сейчас тороплюсь. Мне нужно завершить одно важное дело. Но обещаю: как только я… окончу его, мы обязательно поговорим.

Он уходил – прямой, стройный, широкоплечий. Почему, ну почему ей кажется, что она видит его в последний раз?!

Ей нужно было просто сразу отправиться за ним следом, а она почему-то помедлила. Если бы она только знала, чем обернется ее промедление, если бы только знала!

Дальнейшее происходило словно в замедленной съемке.

Она отправилась к мужу, уже чувствуя: непоправимое случилось. Произошло. Но путь, пройденный ею много тысяч раз, сейчас, казалось, стал в разы длиннее. Коридоры все не кончались и не кончались, а потом вдруг неожиданно она оказалась перед знакомой дверью, и там уже было много людей, и кто-то сдерживал ее, не пускал, и кто-то кричал или рыдал, кто-то стонал… И волки. Совсем рядом выли волки.

Она сделала еще шаг и застыла.

Сулейман стоял на коленях и раскачивался, держа на руках голову Ильяса. Лицо у сына было бледным и каким-то странным, несимметричным. Левый глаз смотрел вверх, правый – вниз и влево; еще один глаз, кроваво-красный, «расцвел» прямо в центре его лба.

Он… мертв? Ильяс мертв?! И убил его… Сулейман.

– Мама! Мамочка! Прости меня!

Волчий вой прекратился. Теперь кто-то дергал ее за ноги; кто-то хотел обратить на себя ее внимание, но разве она могла оторвать взгляд от своего мертвого сына?

– Мама! Это я, я виноват! Мамочка!

Она опустилась на колени рядом с мертвым сыном. Муж поднял на нее безумный взгляд. Убийца. Сулейман – убийца собственного сына. Она хотела сказать ему об этом, но почему-то пол вдруг оказался сбоку, а потом – сверху, а потом стало совсем темно.