Живые и взрослые - Сергей Юрьевич Кузнецов

После полудня они свернули в лес. Федор сказал — дальше по берегу дороги нет, надо идти в обход. Заодно поохотимся и привал устроим — а потом, километрах в трех к северу, снова к морю выйдем.

Сначала карабкались по скалам, потом — узкой тропинкой вдоль невысоких деревьев, по щиколотку утопая во мху, то и дело хлюпая черной болотной водой. Федор шел впереди, показывая дорогу. То и дело он убегал вперед, потом возвращался, поворачивал то к югу, то к северу, как будто искал что-то.

Наконец дорогу им преградил невысокий холм, а может быть — насыпь. Федор ловко вскарабкался на гребень и махнул детям рукой.

— Вона она где, голуба, — сказал он, показывая куда-то вниз.

Гоша поднялся к Федору, Ника, запыхавшись, последовала за ним.

Бросив взгляд по ту сторону холма, она не сразу поняла, что показывает им Федор. Только потом разобрала — среди густого мха еле заметно виднелись заржавленные рельсы и почерневшие шпалы.

— Железная дорога? — сказала Марина. — Откуда она здесь?

— Узкоколейка, — ответил Федор, — давно, еще до войны, будь она не ладна. Тута ведь раньше тоже люди жили, энто сейчас разбежались все.

Они спустились и пошли вдоль дороги. Странно было видеть здесь рельсы, среди мхов и торфяников: словно какой-то ребенок, уезжая с дачи, позабыл игрушку — и, вернувшись уже взрослым, нашел ее, ненужную, проржавевшую, изъеденную временем.

Шагать по шпалам было неудобно — Никин шаг приходился ровно на полтора пролета. Поэтому она шла рядом, где поросшая мхом земля еще хранила в глубине темно-зеленой доисторической чащи остатки гравия.

«Интересно, — думает Ника, — кто и зачем проложил эту дорогу? Что делали здесь люди до войны? Лева рассказывал, что эти места известны своими охотниками, — но зачем охотникам железная дорога? Может, здесь валили лес? Вон какие ели вымахали — до самого неба!»

Они идут вдоль дороги чуть больше часа, когда рельсы вдруг обрываются — словно тот, кто строил дорогу, бросил начатое на полпути: ни станции, ни даже какого-нибудь столба с названием.

— А теперя нам туда идти нужно, — говорит Федор, и они сворачивают в лес. Черная вода чавкает под ногами, рюкзак тянет к земле, Ника пытается сосчитать, как же долго они идут без привала? Четыре часа? Пять?

— Ты устала? — спрашивает Гоша.

Ника качает головой. «А скажи „устала“ — что бы изменилось? Нет уж, буду идти, пока есть силы».

— Держитесь, робяты, — говорит Федор, — до привала недалече. Еще немного — и отдохнем.

И в самом деле, вот уже деревья расступаются, и, следом за охотником, ребята выходят на поляну.

После лесного сумрака солнечный свет на мгновение ослепил Нику — и вот понемногу проступают странные, непонятные очертания: полуразрушенные бревенчатые стены, срубы с провалившимися крышами, высокие прозрачные башни, построенные, кажется, из одних жердей…

— Что это? — спрашивает Ника.

— Фактория, — отвечает Федор, — крепость. От диких зверей да от лихих людей. Давно построили, да и забросили давно. Видишь, как обветшала-то!

— А башни зачем? — спрашивает Гоша.

— Башни? — удивляется Федор. — Разве ж то башни? Это ж вышки называется! Чтоб видно, значит, было дальше.

— Чего ж здесь видеть — лес ведь вокруг?

— Так это сейчас! А раньше здесь одни болота были, кругом все как на ладони! Ну, сам-то я не помню, но дед мне так говорил! Здесь, значит, у нас привал и будет. Вы пока костер разведите, а я в лес схожу, подстрелю чего-нибудь… птицу там или зайца…

Лишайники съедают дерево, делают его бледным, почти белым. Остаются лишь черные проплешины дыр да рыжие сучки ржавых гвоздей, не способных удержать вместе рассохшиеся доски. Виснут на одной петле ставни, проваливаются ступени крыльца, выламываются из косяков двери, крыши оседают между стропилами. Последними обрушатся бревенчатые стены — но их черед пока не пришел.

Лишайники съедают дерево — а потом приходит черед мха. Густой темно-зеленой волной он взбирается по разрушенным ступеням, влажным одеялом укрывает упавшие на землю двери, подбирается к стенам, укутывает дома глубоким ворсом, подступает растущим дышащим ковром.

Так приходят лишайники и мхи; так приходит северный лес. То тут, то там уже видны изогнутые стволы карликовых берез, что прикрепились к полуразрушенным стенам, освоили рухнувшие крыши. Люди бросили факторию на произвол судьбы — и она раскинулась, обессиленная, захваченная распадом.

«Как будто мертвое тело, — думает Ника. — Мертвое тело, которое уже начало разлагаться. Словно зомби, пришедший из Заграничья».

Лес колышется до самого горизонта, как море — бурное, темно-зеленое. А дальше, у кромки этого моря, угадывается то, другое — темно-синее, с редкими барашками волн, почти невидимое. Ветер пробегает по вершинам деревьев, изредка поднимется в воздух птица — словно летучая рыба над водой.

— Здорово ты это придумал, — говорит Ника, — сюда подняться.

— Ага, — отвечает Гоша, — а то сиди и жди, пока Федор вернется. А так — когда мы еще так высоко заберемся?

Они стоят на шаткой деревянной платформе, на самом верху башни — то есть вышки. Внизу — огонек костра, рядом — маленькие фигурки Марины и Левы. Зиночки не видно — наверное, ушла в одну из развалившихся изб.

Избы тоже странные — длинные, почти без окон, похожие друг на друга. Федор сказал: они называются «бараки».

Ветер качает вышку, деревянный каркас скрипит, и Ника невольно ближе подходит к Гоше.

— А она не рухнет? — спрашивает она.

— Ну, за столько лет не рухнула — и сейчас не упадет, — отвечает Гоша и, словно успокаивая, обнимает одной рукой.