Живые и взрослые - Сергей Юрьевич Кузнецов

— Постой, постой, — говорит Лева, — что значит «рыльце в пушку»? Он что, что-то необычное сделал? Да пятнашки всю жизнь только так себя и вели — чего ж теперь ему ныкаться? Почему, когда Шурку обидели, они не ныкались, а сейчас — затаились?

— Нас испугались, — говорит Гоша.

— Я понял, — кивает Лева, — они испугались тебя с Мариной. Но откуда они узнали, что надо вас бояться? Вы что, сообщили им об этом?

— Нет, — говорит Марина, — им я ничего не сообщала. Я только девчонкам в классе сказала, что всё, у меня с пятнашками война, и если кто хочет — милости просим присоединяться.

— Объявила мобилизацию, — усмехается Гоша.

— Девчонкам, говоришь, сказала? — переспрашивает Лева. — А Оля при этом была?

— По-моему, да, — кивает Марина, — но она же трусиха, она драться не пойдет, толку-то с нее!

— Нам-то с нее толку нет, — объясняет Лева, — а Вадику — еще как есть! Вспомните: кто рассказал всему классу, что Нику в «пятнашке» дразнили Кикой?

— Ну Оля, — отвечает Гоша, — а что?

— Ты хочешь сказать… — начинает Марина.

— Да, Оля дружит с пятнашками. Они ей рассказывают про Нику, а она им — про наши планы.

— Ух ты! — говорит Гоша.

— Вот черт, — говорит Марина, — знать бы раньше…

— Предательница, — говорит Гоша и спрашивает: — Может, ей хрюсло начистить? Только это, Марин, тебе придется. Я с девочками не дерусь… ну, с такими, как Оля, — запнувшись, добавляет он.

Марина поджимает под себя ноги и берет в рот каштановую прядку. Лицо у нее становится сосредоточенное и задумчивое.

— Да, теперь все понятно, — говорит Лева, — и про родителей Ники тоже Оле пятнашки рассказали. Она думает — это я проболтался, но теперь-то все ясно. Объясню ей завтра, все у нас нормально будет. Ну, Оля-гадина, держись у меня!

— А у нее правда родители мертвые? — спрашивает Гоша. — Или Оля врет?

— Правда, — говорит Лева. — Ника мне сама говорила. Погибли в аварии.

— Да-а-а, — тянет Гоша, — представляешь себе: были родные мама и папа, а стали — мертвые. Ну, я знаю, что рано или поздно все умрут, но почему-то про своих я уверен: они после смерти все равно будут за нас.

— Я про своих тоже, — говорит Лева, — мои-то уж наверняка. Всю жизнь в школе работают, не вещисты, не смертники… они и после смерти должны как этот… Ард Алурин.

— Я думаю, — говорит Гоша, — хороших мертвых вообще должно быть много, гораздо больше, чем нам в школе говорят. Вот иногда у нас в кино мертвые фильмы показывают: там же всегда есть те, кто за нас, за живых. Ну или просто хорошие люди. Я думаю, плохими мертвыми становятся только плохие люди.

— Нет, — возражает Лева, — это не так. Разве дочка Алурина была плохая? Да сколько я историй читал, в которых хорошие люди становились зомби или там упырями? Да и вообще — если бы все хорошие живые превращались в хороших мертвых, то зачем мертвым их убивать? А они потому и убивают, что это — что-то вроде перевербовки.

— Ты, Лева, конечно, умный, — с неожиданной злостью говорит Гоша, — а ты скажи: если мертвые все сплошь такие плохие — то почему мертвые вещи такие хорошие? Одежда клевая. Магнитофоны или там телевизоры — лучше наших. Машины, говорят, вообще офигенные. И еще эти, компутеры…

— А это разные вещи, — отвечает Лева, — это не надо путать. Это и есть вещизм, путать вещи и, как это мама называет, этику. То есть хорошие вещи могут делать плохие люди. И наоборот.

Все это время Марина почти не слушает ребят. Вдруг она повторяет за Гошей:

— Плохие люди могут делать хорошие вещи. Это точно, — потом выплевывает прядку и улыбается. — Пойдемте пить чай, дядя Коля достал папе коробку мертвых конфет. Вку-у-усные!

Марина поднимается и идет на кухню. Ей нравится изображать хозяйку, она вообще любит свою квартиру — опрятную, ухоженную, уютную.