Механическое сердце. Черный принц - Карина Демина

Брокк плохо помнил, как добрался до дома.

Экипаж. Запах кожи и железа. Голос пробудившегося города. Вой баржи, что долетал с набережной, крики мальчишек-газетчиков. Кто-то из них запрыгнул на подножку экипажа, стучал в окно, размахивая газетой. Свежий номер, господин, только-только из-под станка.

Брокк купил.

И пытался развернуть, читать, но непослушные пальцы прорвали тонкий газетный лист. Скомкали. Швырнули на пол. На перчатках остался запах типографской краски, и Брокк тер ладонь о сиденье, пытаясь избавиться от него.

Не выходило.

Были ворота и подъездная аллея, вдоль которой еще горели фонари. Белый их свет мешался с тусклым солнечным. Белый снег.

Белый мрамор статуй. Белесое кружево льда на лужах.

Белый полумесяц.

Крыша дома.

Он стоит, ощущая холод сквозь подошвы ботинок, надетых на босу ногу, они велики и норовят соскользнуть. Надо перешнуровать, но после обращения рука почти не слушается. Ноющая боль, тупая, выматывающая, как в первые дни, когда казалось, что проще содрать никчемную нашлепку, чем сжиться с нею. Брокк наклонился и, зачерпнув колючий снег, вытер лицо.

Облизал губы.

Пить хочется… и он пьет снег.

…а рука вдруг немеет. И железные пальцы повисают бессильно. Брокк пытается пошевелить ими, но не ощущает ничего, кроме немоты.

Проклятье.

– Недоброго дня, мастер. Мне сказали, что я вас здесь найду. – Кейрен из рода Мягкого Олова протянул флягу, и Брокк вспомнил, что хочет пить.

Безумно хочет пить.

Руку протянул, и металл вдруг ожил, коснулся металла, сминая.

– Извините.

– Ничего. – Кейрен успел убрать руку. – Будет повод приобрести новую. Вижу, не только у меня жизнь не задалась…

Чай из пробитой фляги стекал в рукав, разбавляя кровяно-железную смесь. И Брокк едва ли не с наслаждением чувствовал, как следом идет холод.

Боль – это хорошо, это значит, что он все еще жив. И рука будет работать.

Позже.

– От меня жена ушла, – пожаловался Брокк.

– Какое совпадение.

– И от вас тоже?

– Не жена. – Кейрен неловко пожал плечами. Снова он в черном, пальто расстегнуто, клетчатое кашне сбилось, съехало, и матерчатый хвост его выглядывал из высокого воротника. – Просто женщина… одна женщина, которая очень мне дорога.

– Почему?

– Наверное, потому, что я не способен дать ей того, чего она достойна. Или просто чтобы не мучиться.

– Хорошая причина, – согласился Брокк, скатывая искореженную флягу в шар.

– Легче стало?

– Немного.

– Повезло. – Кейрен сунул руки в карманы и сгорбился.

Тусклый.

Случайный гость в жизни Брокка… в его жизни только такие и бывали.

Сам виноват.

– Вы не замерзли? – Брокк потер рукав, чувствуя под пальцами распухшую культю. – Может, в дом?

Кейрен лишь пожал плечами. И уже в доме, скинув тяжелое пальто, уселся на корточках перед камином. Брокк же, впервые не испытывая стеснения, стянул и пиджак, и рубашку, которой отер искореженную руку. Распухла. И кожа набрякла живым железом. Каждое прикосновение порождало боль, острую, словно вспышка.

– Быть может, врача позвать? – Кейрен наблюдал с вялым интересом.

– Не стоит. Польете?

Букет увядал.

Красные солнца гербер на привязи зеленых стеблей. Стебли ломались в руке. Осыпались лепестки. Вода неуловимо пахла илом.

– Уверены? – Кейрен осторожно поднял высокую вазу.

– Уверен. Надо смыть корку, станет легче.

Следовало бы подняться наверх, в ванной комнате в туалетном столике прячется таз и кувшин с узким горлом. Бритва в черном бархатном футляре. Чистое полотно.

Бутыль со спиртом.

…уже давно нет надобности, но Брокк не убирает.

Сойдет и вода из вазы, невелика разница. Вместо таза – миска, в которой лежали крупные красные яблоки. Их Брокк вытряхнул на стол, и яблоки покатились, падали они с громким неприятным звуком.

– Лейте.

Вода была холодной, показалось – обжигающей, и Брокк стиснул зубы, сдерживая стон. Кейрен разодрал остатки рубашки на полосы и принялся оттирать сукровицу.

– Терпите уж. Опыта у меня немного…

– Кто?

– Брат. Старший… разрыв-цветы, и… иногда ему требовалась помощь, но всякий раз звать врача, волновать матушку… Просил меня. Сядьте куда-нибудь.

Он бросил пиджак на спинку стула, отправил следом жилет, оставшись в белой, какой-то слишком уж яркой рубашке. Рукава он закатал. И подтяжки поправил.

А с прошлой встречи Кейрен похудел еще сильней.

Тощий. Жилистый.

Злой.

Откуда взялась эта злость? И главное, когда он успел измениться? Год – не так уж и много.

– Он, как и вы, не любил казаться слабым.

– Казаться?

– Казаться, мастер. – Кейрен пинком подвинул стул и поинтересовался: – Бренди есть? Или коньяк? Виски сойдет тоже.

– В шкафу.

Виски – стоящая замена спирту. А спирт далеко.

– Пить будете или так потерпите?

Брокк покачал головой: пить нельзя, еще многое сделать предстоит. И Кейрен кивком одобрил решение.

– Не представляю, как бы я выдержал то же, что и он… или вы. – Он плеснул из бутылки на руки, добавил в воду, прополоскал тряпку и предупредил: – Жечься будет.

– Потерплю.

– И тогда терпели? – Пальцы его были чуткими, и боль отползала, поднималась выше к локтю, оставляя за собой полосы раздраженной кожи.

– Тогда… тогда я не сразу понял, что произошло.