Механическое сердце. Черный принц - Карина Демина

Город. Круг, рассеченный клинком реки. Каменные спины мостов. Древние опоры вошли в каменистое русло и за многие годы успели покрыться толстым слоем извести. Вода разъела кладку и скрепила ее же, стянула живым ковром водорослей.

Два берега.

И туман выползает на оба. Густой, снежный, он крадется по мощеным улицам, затягивает белизной широкие стекла витрин. Тонут в тумане зимние тополя, и древние сторожевые башни, сады, фонтаны… он оставляет снежные клочья на пиках оград, просачиваясь туда, куда давно нет хода людям.

На левом берегу реки туман мешается с дымом заводских труб, подбирает грязную речную пену, и ноздреватый снег, запутавшийся в космах прошлогоднего рогоза. Туман гасит звуки, и грохот паровых моторов становится далеким, ненастоящим. И сам Нижний город меняется. Вытягиваются муравейники домов, слипаются друг с другом, сродняются окнами и подоконниками, широкими лентами веревок, на которых повисает грязное белье. Щетинится дреколье пустырей, и серые когорты крыс идут в отступление.

Крысы чуют гул подземной жилы.

Да и люди беспокоятся.

Старая шлюха, которая давным-давно выбирается на перекресток улиц, потому что больше некуда идти, одергивает грязные юбки. Она вдруг замирает, прислушиваясь к голосу города, и расправляет руки. Изрезанное безумным клиентом лицо озаряет улыбка.

Шлюха принимается танцевать.

Она переступает с ноги на ногу, встряхивая руками, и браслеты из речных ракушек шелестят. Сухой перестук их вызывает у шлюхи бурную радость. Она начинает кружиться, все быстрее и быстрее, увлеченная музыкой, которая слышна лишь ей. И устав, женщина падает на землю. Она лежит, судорожно дыша, не обращая ни малейшего внимания на крыс, которые бегут по ней.

Время остановилось.

Солнце, заплутав в тумане, зависло над шпилем старой ратуши. И служащая архива, почитавшая себя особой серьезной, остановилась на ступенях. Она всегда приходила первой и сейчас, сверив время по далекому бою городских часов, с удовлетворением отметила: не опоздала.

А крысы…

…крыс она ненавидела профессиональной ненавистью музейного работника. И те, чувствуя воинственный настрой женщины, спешили обойти и ее, и старое здание.

Королевский дворец туман обошел стороной. И крысы не посмели переступить черту, они подползали к ограде на брюхе, корчась, скребли мерзлую землю коготками и застывали.

Граница.

И часовые в высоких медвежьих шапках. Данью традиции – двуглавые топорики на левом плече. Часовые глядят в белый сумрак.

Улыбаются.

Старая королева, проведя бессонную ночь перед камином, поднялась. Она вставала тяжело, опираясь на руку верной статс-дамы, не замечая того, что рука эта дрожала, а сама леди пребывала в непривычном волнении.

– Полагаете, сегодня? – Она посмела нарушить размышления королевы и, поймав в зеркале раздраженный взгляд, сама себе ответила: – Конечно… хотелось бы надеяться на лучшее.

– Ты могла уйти.

Статс-дама фыркнула и, вытащив из волос десяток шпилек, тряхнула головой. Прическа, некогда изысканная, рассыпалась, и светлые пряди легли на покатые плечи, прикрывая и их, и полноватую шею, украшенную родимым пятном.

– Когда это я от тебя бегала?

– Давно. – Королева позволила себе улыбку. – Так давно, что я уже и не припомню… но признай, ты не умела играть в салочки. Я всегда тебя ловила.

– Конечно, ловила. Я на том карьеру и сделала.

Тихий смех королевы был ей наградой.

– Тебе и вправду не стоило оставаться…

– Как и тебе.

– Упрямая старуха.

– От старухи и слышу. – Статс-дама окинула госпожу придирчивым взглядом. – И в этом платье выглядишь просто-напросто отвратительно. Я давно говорила, что траур тебе не идет.

– Что-то ты сегодня осмелела.

– Так ведь к смерти готовимся. – Она сняла несвежие перчатки и потянулась. – Жила предвечная… а я-то надеялась, что умру в собственной постели, окруженная внуками, правнуками…

– И что тебе помешало?

– Собственное воображение. Я представила, как вся эта когорта внуков и правнуков лицемерно стенает, а мысленно наследство делит… И как в такой обстановке умереть спокойно? Сиди смирно, расчешу хотя бы… и платье переодень…

– Не зуди.

– Переодень. Ты же королева, ты видом своим пример подавать должна…

– Тебе ли не знать, что я больше не королева…

– Ой, не начинай опять.

– И все-таки я скажу. – Королева невидящим взором смотрела в окно, на стекло, которое мелко, мерзко дребезжало. – Эта девица слишком многое себе позволяет…

…нарастающий гул сбивал с мыслей. И странно было думать о том, что, быть может, сегодня ее, королевы – несмотря ни на что королевы, здесь права милейшая подруга – не станет.

Смерти она не боялась.

Ждала?

Нет, не ждала. И покойный супруг, бывший весьма неплохим для супруга, – королева знала, что в этой жизни ей мог попасться и куда худший экземпляр, – давно уже стерся из памяти. Голос его, черты лица… пожалуй, сын походил на него.

Или все-таки на нее?

Не важно.

Куда важней утренний ритуал, пусть и нарушенный отсутствием горничных.

Простая прическа. И платье яркое, почти вызывающее: вдовам ли красное надевать? Пусть срок ее вдовства и позволяет снять строгий траур, но… но сегодня она, быть может, умрет.

А королеве нравились яркие цвета в той, в прошлой жизни.

– И рубины. – Ее подруга, пожалуй, единственная настоящая, сама застегнула ожерелье.

Серьги помогла надеть. Диадема не корона, но почти…

– Хороша.

Алые капли тускло мерцали, время от времени вспыхивая. Окаменевшее пламя… и пламя живое, там, под дворцом, уже близко.

– А ты?

– А что я? – Подруга удивилась. – Я просто-напросто упрямая старуха…

Она заняла место у зеркала и, почти не глядя на свое отражение, быстро и ловко переплетала косу. Внуки, правнуки… пустые мечты, которые сгорят сегодня. И Аби, милейшая Аби, кротко улыбается своему отражению. Никогда-то она кротостью не отличалась.

Коридоры пусты. И по стенам летят призрачные сполохи. Дворец огромен, пожалуй чересчур огромен, и в кои-то веки королева ощущает его несуразную громадность. Ныне роскошь дворца кажется ей вычурной.