Отморозки. Новый эталон - Андрей Земляной

– Сейчас, в этот самый день, в этот самый час, – громко сказал Анненков, – там, в Петрограде свора жадных бар, спекулянтов и прочих шахер-махеров рвут в клочья нашу и вашу свободу. Рвут и радуются: не будет у нас с вами права распоряжаться всем тем, что мы создали! Не будет у нас воли не влезать ни в какие военные авантюры, и не платить своей кровью за французские и английские деньги в их карманах! Не дадут нам распоряжаться собственной землёй! А теперь может мне кто-то из вас, рабочих-железнодорожников Одессы, ответить мне: отчего это нас не пускают в Петроград?! Кому выгодно, чтобы указ, который государь выстрадал, а нас и вас бы – освободил, так и не увидел свет? И отчего это вдруг ваш господин из профсоюза и начальник дистанции оказались так единодушны в этом вопросе?!

Толпа загудела, зароптала, и тут вдруг рявкнул невысокий, скуластый и раскосый Городовиков:

– Вы тут решайте, а так скажу: мы всё едино до Петрограда доберёмся. Пешком пойдём, но доберёмся. Атаман прикажет – хоть на брюхах доползем. Но вот ежели поздно мы придем, не поспеем – себя винить станете!

Тем временем к дрезине, ставшей импровизированной трибуной, неспешно протолкался невысокий широкоплечий мужчина лет за сорок. В спецовке, пропахшей угольным дымом, с фуражкой, зажатой в огромном кулаке, он неожиданно легко запрыгнул наверх и повернулся к своим товарищам:

– А я представляться не буду. Все меня тут знают. Я на этой дороге уже тридцать лет без малого тружусь. И скажу я вот что. Партия большевиков специальным постановлением приняла решение, что члены партии товарищ Анненков, товарищ Львов и те товарищи, которые с ними, должны получать всякую помощь, которая потребуется, и в любое время. Так что, вы тут, – он махнул рукой собравшимся, – как хотите решайте, а моя бригада – для вас, товарищи, хоть сейчас на паровоз готова.

Профсоюзный деятель обалдело переводил взгляд со штурмовиков на рабочих и обратно. Попытка начальника дистанции что-то сказать про расписание и график движения наткнулась на ледяное молчание железнодорожников, и он, прекратив лепетать, отвел глаза. Лучше бы он этого не делал: его взгляд наткнулся на Львова, который с безразличным видом стоял и чистил ногти. Лезвием здоровенного, хищного на вид кривого турецкого кинжала. Начальник дистанции почувствовал, как у него подламываются ноги, а Львов, видимо заметив это, ласково ему улыбнулся. Это было уже чересчур для начальника, и тот, закатив глаза, медленно осел на землю…

– …И що у нас тут?

В депо входили человек десять с винтовками, к штыкам которых были прицеплены красные флажки. На рукавах у вошедших алели повязки…

Все молчали, пытаясь понять: кого это еще принесло? Все кроме Львова, который снова улыбнулся, теперь уже вошедшим:

– У нас тут депо. Это, господа, такое место, где паровозики отдыхают, – сообщил он голосом старой бабушки-сказочницы. – Еще тут железнодорожники. Это такие люди, которые помогают отдохнуть паровозикам. Еще у нас тут штурмовики из Георгиевской дивизии. Это, господа, такие солдатики, которые делают бо-бо всем плохим дядькам. А еще у нас тут десяток каких-то смутных личностей, отчего-то – с винтовками… – Тут его тон резко изменился, в голосе зазвенел металл. – Вы что такое, убогие?

Стоящий впереди крепыш с бритой головой, чем-то неуловимо похожий на самого Львова, сделал шаг вперед:

– А чего это у вас тут нарушается постановление городского комитета? Почему офицерье – и с оружием? А ну-ка… – и он протянул руку.

– Ты чего нукаешь? – поинтересовался Львов. – Лошадь увидал или зеркало?

Толпа молчала. Не то – испуганно, не то – выжидательно…

– Пистолетик сдай, благородие, – пояснил бритоголовый. – И не удумай сопротивляться народной милиции…

– Приди и возьми^[134], – хмыкнул Глеб.

– Ишь ты, – наигранно восхитился бритоголовый. – Тебя, благородие, часом не Леонидом звать?

– Ишь ты, – скопировал его Львов. – Обезьяна, да еще и говорящая!

Кто-то из милиционеров схватился за винтовку, но даже не успел снять ее с плеча: штурмовики разом вскинули автоматы.

– Не балуй, – веско произнес Чапаев. – Ручки быстро поднимаем, винтовочки аккуратно снимаем, аккуратно кладем и делаем восемь шагов вперед.

– И душевно прошу: не надо этих глупостей, – добавил Доинзон, заметивший, что бритоголовый потянулся к карману.

Внезапно Львов внимательно пригляделся к своему визави. В памяти всплыли фотографии крупного мужчины с двумя орденами Красного знамени. Глеб хмыкнул и поинтересовался:

– А не с Григорием ли Ивановичем Котовским^[135] имею счастье беседовать?

– Допустим, – ответил тот, насторожившись.

– М-да? А насколько я помню, вы вроде как в тюрьме должны сейчас находиться. Или я чего-то не знаю?

– Не знаете, – спокойно ответил Котовский. – После отречения царя у нас в тюрьме было восстание. И вот мы здесь…

– Оч-чень интересно… – протянул Львов. – Ну-с, Григорий Иванович, – он оглянулся на Анненкова. Тот понятливо кивнул, и Глеб продолжил: – А пойдемте-ка мы с вами побеседуем тет-а-тет…

Через пару часов Котовский, экстренным порядком принятый в члены РСДРП(б) и получивший должность председателя Одесского ревкома большевиков, активно помогал при погрузке в эшелоны частей Георгиевской дивизии. Именно с его помощью была организована погрузка на платформы и обеспечение всем необходимым.

В качестве ответной любезности из числа трофеев Одесской организации были выделены две тысячи винтовок, два миллиона патронов и два пулемёта «максим», от чего свежеиспеченный большевистский вожак долго тряс руку генералам, пообещав всемерную поддержку и в будущем.

Кроме обычных вагонов на судоремонтном заводе внезапно сыскался отремонтированный бронепоезд «Черноморец». Котовский как-то разузнал об этом – совершенно случайно! – и тут же сообщил о своем открытии Львову. На судоремонтный примчался целый батальон из бригады Крастыня, и, невзирая на крики и вопли военного представителя, бронепоезд в составе бронепаровоза и трех броневагонов немедленно реквизировали в пользу Георгиевской дивизии.

Единственным затруднением оказалось вывести «Черноморца» на магистральные пути. Бронированный монстр несколько часов петлял по разъездам, стрелкам, долго стоял под парами, а в какой-то момент даже выскочил на трамвайную линию^[136]. Описать ужас чистой публики и восторг мальчишек при виде пыхтевшего, поводящего орудиями чудовища, не взялся бы и Лев Толстой. Узнавший об этом инциденте Анненков с холодной иронией предложил переименовать бронепоезд в «Черномырдина», сопроводив свое предложение словами: «Никогда такого не было, и вдруг опять!»^[137]