Атаман царского Спецназа - Юрий Корчевский

Вечером посоветовался с Дарьей. Она решила остаться у родственника. Я знал, что через полгода князь Курбский перебежит к литвинам и получит за свое предательство обширные владения в Литве и на Волыни. Оказавшись в Литве, он выдал властям всех сторонников Москвы. В дальнейшем Курбский активно действовал против Руси и царя Ивана, не раз возглавлял литовские отряды, и, надо сказать, не безуспешно. В одном из походов он загнал в болото русскую рать и полностью истребил ее. При этом князь не считал себя изменником. Он полагал, что пользуется старинным боярским правом «отъезда» – смены подданства и службы.

Мне нужно было укрыться всего на полгода. Уедет князь – минует гроза, тогда и Адашев убедится в черной душонке князя, поймет, что прав был я тогда, под Полоцком. Итак, решено – уезжаю в Новгород, Дарья остается в Москве. Я подробно объяснил, где в случае нужды найти Сергея – он должен помочь.

Расставались тяжело. Я уезжал не на неделю, не на месяц, причем – в неизвестность. Половину денег из мешочка я оставил Дарье, смогу ли я поддержать ее деньгами – в будущем, – я тогда не знал.

Пешком вышел из города. Нанял у рыбаков лодку с парусом и дошел до Волока Ламского, там нашел попутное судно и с купцами по Шоши, Тверце, Мсте добрался до Господина Великого Новгорода. Старинный русский город встретил мощными городскими стенами и сиянием многочисленных церковных куполов.

Лепо!

На первое время остановился на постоялом дворе, решил пару дней осмотреться, отдохнуть после дороги. Чтобы узнать городские новости, хоть как-то быть в курсе городских событий, решил сходить на торг. Когда я вышел на торговую площадь, чуть не оглох от многоголосого шума, мычания коров, блеяния овец – торг поистине был велик, пожалуй, и за день не обойти. Я постоял, осмотрелся, пошел по рядам. Приценивался к товарам, завязывал разговор, слушал, о чем говорят люди. И неожиданно для себя попал в поруб.

Я спокойно стоял у оружейной лавки, оглядывая выставленное для продажи смертоносное железо. По проходу шел явно поддатый норманн – здоровенный верзила с вислыми усами, рожа красная от выпитого, жилистый, с руками чуть не до колен, ладони – в грубых мозолях от весел. И хоть он был без кольчуги, из-за спины выглядывали рукояти перекрещенных мечей, висящих на перевязи. Молодцу явно хотелось почесать кулаки, он искал приключений. Намеренно толкнул одного прохожего, другого. Навстречу ему шла пара: мужик с окладистой рыжей бородой и с ним явно жена, в кике, с лукошком для покупок. И хотя пара посторонилась, норманн качнулся в сторону и выбил лукошко из рук женщины. Из выпавшего лукошка покатились немудреные покупки – яблоки, морковь, репа. Норманн ухмыльнулся, пнул ногой овощи. Женщина бросилась собирать продукты, мужик стиснул кулаки.

– Что, русич, силой померяться хочешь? Или кишка тонка? Все вы, русичи, трусы!

Такого принародного оскорбления мужик выдержать не смог, кинулся на обидчика. Но куда мастеровому против воина, сызмальства росшего в воинских забавах. Норманн ловко увернулся и завесил кулаком мужику в ухо. Тот упал, затем поднялся, присел и, покачиваясь, затряс головой.

– Ну, кто еще хочет?

И вдруг меня как черт под руку толкнул. Все происходило на моих глазах, да и окружающие видели, но броситься на помощь никто не спешил. Уж больно нехорошая слава закрепилась за норманнскими гостями. Буйны, несдержанны, в питие неумеренны, оружием, с которым не расстаются никогда, владеют отлично.

Я вышел вперед, из оружия был только поясной нож. Норманн – я их пока не различал, швед ли (по-местному – свей), норвег? – выхватил оба меча из-за спины и завращал ими. Мечи слились в два сверкающих круга. Гиблое дело – он обеерукий. Обычный воин держит в правой руке меч, в левой – щит. Мастера – в каждой руке по мечу. Очень опасно! Но я ничего предпринять не успел: растолкав зевак, вышли трое городских стражников – в кольчугах, опоясаны мечами.

– Брось оружие! – это норманну.

Тот скрипнул зубами, но подчинился. Будь это в другом месте, я думаю, норманн запросто уложил бы всех троих, но в чужом городе, на торгу – ни князю, ни посаднику это не понравится, до корабля своего такой храбрец и не дойдет. В городской дружине тоже умельцы есть.

Воины подобрали брошенные мечи, связали меня с норманном веревкой, старший встал впереди, двое воинов шли сзади. Я был обескуражен – я-то за что? Можно сказать, никаким боком. Единственное, что я успел, – сказать мастеровому: «На суд приди, свидетелем».

Нас провели мимо златоглавой Софии, по переулкам – на окраину, к небольшой бревенчатой избе, тюремщикам отдали мечи норманна и мой нож. Нас развели по разным камерам, заперли. Я не особенно переживал – ну, посижу ночку в тюрьме, не впервой в поруб попадаю. Завтра – княжий суд, разберутся, свидетелей много. В конце концов, если что пойдет не так, я всегда смогу беспрепятственно покинуть стены узилища. Но не хотелось и в Новгороде быть беглецом. Я чувствовал, что правда на моей стороне.

Я сгреб в кучу лежавшую на полу солому и улегся. Чего зря время тратить, когда можно выспаться. Плохо, что знакомых нет – никто не придет, еду не принесет, а кормить арестованных за городской счет не принято.

Так началась моя жизнь в Новгороде.