Я вернусь через тысячу лет. Книга 1 - Исай Давыдов

И когда я прочитал вынутые из диктографа аккуратные листки, я увидел гораздо больше, чем тогда, когда сжимал в кулаке коэму с первой записью рассказа. По существу, я увидел на отпечатанных листках совсем другой рассказ – более полный, более умный, более интересный.

Теперь я мог быть совершенно спокоен: мои коэмы не погубят литературу на Земле. Но помочь писателям, ускорить их труд – они, пожалуй, способны.

Сто дней мы с Бирутой дежурили в рубке, вели дневники – корабельный и свой, занимались в спортзале, прочитали немало книг. В космосе человек меньше спит и меньше устаёт физически, чем на Земле, и мы всё время чувствовали себя свежими, бодрыми. Нам не было скучно, хотя мы почти всё время были вдвоём. Мы слишком мало были вдвоём на Земле. И неизвестно ещё, как сложится всё на Рите. И мы считали эти сто дней своим свадебным путешествием.

По жребию нам с Бирутой предстояло будить Женьку Верхова и Розиту. Но мне не хотелось будить Женьку и водить его по кораблю, и сдавать ему дежурство. Гораздо приятнее было бы разбудить Али и Аню и провести сутки с ними.

Как-то я сказал об этом Бируте, и она удивлённо покосилась на меня, а потом рассеянно поддержала:

– Да, да! Конечно! Лучше будить Бахрамов!

Она не говорила больше ничего, но я и так понял: думала она не о Женьке, а о Розите. Бируте не хотелось, чтобы я водил по кораблю Розиту. Это было странно, смешно и бессмысленно, но Бирута до сих пор ревновала. Только потому, что когда-то давно, ещё в «Малахите», я однажды слишком горячо хвалил голос Розиты и слишком долго смотрел на неё.

А меня тогда просто поразило, что Розита – с Женькой. Но не объяснять же это Бируте!

Ещё с первых дней дежурства я собирался попросить Бруно обменяться «подопечными». Но всё оттягивал разговор. Было как-то неловко. Бруно наверняка спросит: «Почему?» Сказать правду – что Женька мне неприятен – нельзя. Лгать? Не привык.

И вот уже последние дни, и тянуть больше с разговором нельзя. И тут я вспомнил Марата и подумал: зачем себя насиловать? Почему я не могу провести эти сутки с Али просто потому, что Али – мой друг?

В общем, я сказал Бруно. А он даже не спросил: «Почему?» Он сразу согласился:

– Ладно. Мне всё равно.

А Женька, когда проснулся, обиделся. Он знал, что будить его должны были мы с Бирутой. И всё понял.

Мне давно казалось, что Женька хотел бы заставить меня забыть о том давнем, школьном, разделившем нас. Он как бы каждый раз искренне, но, разумеется, молчаливо удивлялся, когда нечаянно обнаруживалось, что я помню.

И это его немое удивление как бы подчёркивало, что плох не он, совершавший некогда подлости, а я – потому что помню их. А мне просто не хотелось с ним общаться. Всего-навсего. Ещё когда я был маленьким мальчишкой, отец внушил мне презрение к подлости, и неверие в то, что подлец способен исправиться. «Подлость как горб, – сказал однажды отец. – Это на всю жизнь».

Я хорошо помнил его слова. И вообще: у меня хорошая память. Таня не раз говорила, что с моей образной памятью можно было стать писателем.

Разумеется, если бы я к тому же любил писать!

Может, у Женьки слаба образная память? Он забывает многое сам и потому невольно надеется, что забыли другие… И искренне удивляется, когда видит, что не забыли…

Впрочем, отец говорил, что подлецы всегда надеются на забвение.

Женька почти не разговаривал со мной, пока мы сдавали дежурство. Только так – обычные и неизбежные фразы. И он сам вызвался остаться в рубке, когда мы затеяли традиционный прощальный вечер.

На этом вечере я пил редкое старинное вино из тёмной бутылки. Оно было невероятно ароматным, и пьянило, кажется, одним своим запахом. И от этого лёгкого опьянения жизнь казалась проще и веселее, и люди – красивее, и будущее – лучезарнее.

У нас был весёлый вечер. И мы умудрялись плясать в маленькой кают-компании. И, должно быть, из-за того старого вина Розита решила сплясать бешеную кубинскую «байлю». Мы плясали «байлю» вместе – Розита и я. И казалось, что отступили стены и столы тесной кают-компании, что стало просторно, как в залах «Малахита», что пол, в который мы отчаянно били каблуками, прочно стоит на земле, а не висит в бездне, которой нет ни конца, ни края.

Ах, какой жаркий танец, эта «байля»! Ах, как улыбаются кубинские женщины, когда пляшут её! С ума можно сойти!

Когда мы улетали, кубинская «байля» была самым весёлым танцем на Земле. А что сейчас пляшут земные мальчишки и девчонки? Забыли, небось, «байлю»? И только мы лихо отплясываем её – в космосе, в пятнадцати парсеках от Земли…

Оборвалась мелодия, я остановился и увидел, что у Бируты такие глаза!.. Нет, просто невозможно плясать с Розитой, когда у твоей жены такие измученные глаза.

Я сел рядом с Бирутой и обнял её худенькие беззащитные плечи, и затянул какую-то песню, и все поддержали. Потом Али гортанно пел весёлые арабские песни, а Розита – весёлые испанские. А я подумал, что нынешнему молодому арабу или испанцу там, на Земле, эти песни показались бы старинными, полузабытыми. Полвека! Если бы на Земле у нас остались дети – они уже годились бы нам в родители.

А ведь я чуть было не оставил на Земле ребёнка. С помощью Лины…

И как это меня Бог уберёг? Вот было бы мучений!..

Лина, наверное, сейчас уже бабушка. И я вполне годился бы ей в младшие сыновья. Небось, всё такая же пухленькая… Она очень хотела, чтобы я вспомнил её, когда прилечу на Риту. А сама-то Лина меня ещё помнит? Вряд ли…

От всего этого стало грустно, но не надолго, потому что я ещё раз хлебнул ароматного старого вина из пузатой тёмной бутылки.