Синдром отторжения - Василий Воронков

Преподаватель действительно замолчал.

Он стоял, сгорбившись, отвернувшись от нас к погасшему экрану на стене и развернув огромный, точно альбомный лист, суазор. Руки у него тряслись. Остальные студенты тоже что-то листали в суазорах. Сидящая надо мной девушка часто и неровно дышала, как во время приступа астмы. Лида перестала шептаться с Анной и вдруг, впервые за всю лекцию, обернулась и посмотрела на меня. В ее зеленых глазах читались сожаление и страх.

Пальцы у меня на руках окоченели, хотя в аудитории работали на полную мощность отопители. Я сцепил руки, сжав их так сильно, что побелели ногти, и только тогда посмотрел в лежащий на столе экран суазора, открытый на страничке Лиды. Поверх фотографии «Патрокла», опубликованной Лидой в соцветии когда-то очень давно – еще в другой жизни, – выплыло прозрачное окошко с извещениями о новых записях. Броские красные цифры быстро возрастали, отсчитывая какие-то судорожные порывистые секунды – двенадцать, двадцать шесть, тридцать три. Я схватил суазор, коснулся нетерпеливо дрожащего окошка, и вдруг кто-то сказал:

– Война…

Я перелистывал многочисленные записи в соцветии:

«Восстание сепаратистов».

«Неожиданная агрессия послужила причиной…»

«Первый космический конфликт».

Десятки, сотни людей писали о происходящем на Венере – всё остальное, все то, что совсем недавно представлялось таким значительным и важным, потеряло значение, сгинуло в тени внезапно начавшегося кошмара.

Лекция так и не завершилась – она прервалась на том самом мгновении, когда кто-то получил первое уведомление на суазор. Преподаватель сказал, что ему срочно нужно отойти и хлопнул дверью. Вокруг стал раздаваться неуверенный испуганный шепот – казалось, стоит заговорить в полный голос, как бессвязные слухи из соцветия обратятся в безжалостную явь. Лида не смотрела на меня, а сидела, обхватив голову. Анна что-то шептала ей в ухо и поглаживала по плечу. Лида поначалу даже не замечала подругу, пугающе отрешившись от происходящего, но потом повернулась к ней, покачала головой и стала что-то набирать в суазоре.

В ленте обновлений появилось ее сообщение:

«Запомните этот день. Сегодня мы перестали быть детьми».

Аудитория начала пустеть. Лида вместе с подругой вышли одними из первых. Я тоже понял, что не могу сидеть на одном месте, читая одинаковые сообщения в сети, и пошел вслед за остальными.

В коридоре было шумно и людно. Как будто занятия в институте разом отменили, и студенты высыпали из поточных, не зная, куда им податься в середине дня. Меня постоянно кто-то толкал, пробиваясь к затянутому электронной дымкой окну или к настенному терминалу, пестрившему разноцветными окошками объявлений. Слышались возгласы, даже крики.

– Война!

– Война!

Я беспокойно озирался по сторонам. Я чувствовал себя брошенным, потерянным – я не видел ни одного знакомого лица. Лида с Анной куда-то запропастились, их поглотил этот нескончаемый гомон. Я был один. Я не знал, что делать. Никто больше не сдерживал себя, стараясь разговаривать вполголоса и не нарушать тишины. Последняя надежда на то, что жуткие новости из сети окажутся чудовищной шуткой, развеялась. Теперь это стало угрожающей реальностью, гремевшей в ушах.

– Неужели и правда война?

– Что же будет? Они ведь не осмелятся…

– Я не могу поверить, этого не…

Я проталкивался к лифтовой площадке, к морозному свету, который падал из окна с отказавшими электронными шторами. Меня преследовали крики. Кто-то побежал навстречу, яростно расталкивая остальных, как будто даже секундное промедление оказалось бы для него смертельно.

Суазор раздраженно завибрировал, я машинально вытащил его и развернул экран.

Пришло сообщение от матери:

«Ты знаешь, что произошло? Срочно приезжай, нам нужно поговорить!»

– Знаю, мама, – сказал я, уставившись в экран, хотя ничего не понимал.