Игра на выживание - Ники Сингер

Мы сидим на каменном надгробие. Я сомневаюсь в том, что сидеть на могиле Колина Данлопа хорошо, но не дольше секунды. Колин и его семья мертвы. А мы живы. Это точно, потому что я чувствую, как холод надгробия проникает сквозь мои тонкие брюки.

– Узелок с едой, – говорю я.

Мальчик расстегивает молнию на куртке и достает узелок. Тряпка жирная, вся еда перемешалась. Я делю все на две порции. Одну хочу снова завязать и оставить на утро, но порции слишком малы, и я отдаю мальчику половину. Вернее, не половину, а большую часть, потому что кружков морковки пять, а я отдаю ему три. Морковка напоминает мне о Финоле, девушке с браслетом. Финола будет есть свой ужин в тепле и в относительной безопасности распределительного центра. Странно, что такому можно позавидовать.

– Ешь.

Мальчик ест. И я тоже. На цыпленке осталось немного соуса, но теперь у него вкус пыльной занавески. Но это все равно вкусно, папа.

Мы зачерпываем в ладони воду из лужи в основании одной из колонн. Я пью первой, на случай если это моча. Пока пью, думаю, не пойти ли ночью на поиски бутылки. Или поискать возможность украсть бутылку. Решаю, что это слишком рискованно. Не в последнюю очередь потому, что для этого придется оставить мальчика без присмотра.

Вопрос с курткой решить сложнее. Она у нас одна на двоих.

Выхода три:

взять куртку,

отдать куртку мальчику

или использовать ее как одеяло для нас обоих.

Если выбрать третий вариант, придется лежать очень близко друг к другу. Будем чуть ли не прижиматься друг к другу. Решаю отдать куртку мальчику. Да и холод не даст мне заснуть, а я не уверена в том, что спать в эту ночь будет безопасно.

Я приподнимаю мальчика и сажаю его на каменное надгробие:

– Спи. Завтра нас ждет долгая дорога.

Мальчик ложится, но не сворачивается калачиком, как обычно. Он ворочается. То на спине полежит, то на животе. То на одном боку, то на другом. Думаю, это потому, что нет подушки. Но потом я слышу, как он облизывает зубы, и понимаю – камешек ему не вернули.

– Тише-тише, – говорю я. – Успокойся.

И он наконец успокаивается.

Я обхожу надгробие по периметру, как будто это мой замок, а я его страж.

Замок.

Темнеет.

И становится холодно.

Освещение собора выключают. Огни Глазго тоже постепенно гаснут.

Я потираю ладони. Растираю ноги. Прячу ладони под мышки. Под мышками тепло сохраняется дольше – этому я научилась в пустыне.

Надо сконцентрироваться.

Думаю о цветущем дереве у входа в некрополь. Мысленно представляю бледно-розовые лепестки. Интересно, почему вишня цвела, сейчас ведь не весна?

Говорю вслух:

– Мир прекрасен, папа.

Устала. Сажусь на край надгробия Колина. Сидеть неудобно, потому что облокотиться не на что. Ложусь на минутку ближе к резному краю надгробия. Но кладбище еще не спит. Наверное, люди продолжают прибывать.

Нельзя спать.

Смотрю на небо. Это так странно – небо уже должно быть черным, но оно синее. Не на все сто, но все же синее. А вот памятники черные. Такое чувство, словно они склонились надо мной и, как бахрома, ограничивают вид на небо. Кажется даже, что один из них вот-вот на меня свалится.

Это – башня.

Черная башня с зубчатыми бойницами. Она похожа на перечницу. А еще похожа на башню в центре Замка. Такое впечатление, будто я прорвалась сквозь все стены и сломала все замки, которые хранили мои страхи, и оказалась внутри самого главного.

И как всегда, оказавшись у запертой на замок главной двери в центре Замка, я слышу что-то похожее на тихий крик.

Хотя, возможно, это тихо позвякивают маленькие серебряные монеты.