Доктор Кто. Пиратская планета - Джеймс Госс

– Богатство символизирует успех нашего народа!

– Успех в чем? – поинтересовалась Мула.

– Успех… успех в… – Балатон на мгновение снова забеспокоился, но тут же просветлел челом. – Успех в том, чтобы быть богатыми!

– Успех в том, чтобы быть богатыми? – Кимус пренебрежительно усмехнулся. – А как же Праликс? Как же твой внук? Что с ним делает весь этот успех? Всякий раз, как у нас наступает новый Золотой Век Процветания, с ним случается припадок с воплями, и он почти отдает концы. Сразу видно процветание! И золото!

Балатон на это ничего не ответил. Он прошествовал к супнице и принялся цедить жидкий суп в инкрустированные рубинами миски. Еще он поискал хлеба, но хлеба сегодня не было.

Мула села и свирепо воззрилась на суп. Он был плох, как всегда. Рука ее машинально потянулась к солонке, но та пустовала уже не первую неделю.

– Ключ ко всему – в Праликсе. Он должен что-то знать. Просто обязан.

– Неужели? – Старик вскочил, ринулся к двери в комнату внука и рывком распахнул ее.

– Жизненная сила умирает! Жизненная сила умирает!!

– И что, это действительно стоит знать? – осведомился он, тихонько закрывая дверь.

– Да! – хором ответили Мула и Кимус.

И улыбнулись друг другу.

В нескольких улицах от них Доктор все еще искал планету Калуфракс.

– Прошу прощения…

Он уже прошел следующую стадию – барабанить в двери, орать в щели для писем – и теперь обращался к зловеще пустой улице в целом.

– Ау! Тут кто-нибудь видел место под названием Калуфракс? Это вроде как планета. Она… ох, примерно четырнадцать тысяч миль в поперечнике, вы бы такое не пропустили. Слегка сплющенный вдоль оси вращения сфероид, холодный, весь покрыт льдом… Конечно, кроме экватора – там, скорее, тундра…

Он закончил тираду и приложил ладонь воронкой к уху, дожидаясь ответа.

Ответа не поступило.

– Что, совсем ничего знакомого? – воззвал он; его обычная жизнерадостность готовилась дать сбой. – Немного похоже на Мейдстон. Ась? Нет? Ну, ладно, я просто спросил.

Он повернулся к Романе и несколько истерически всплеснул руками.

– Нет, они его не видели.

Романа оглядела улицу. Та была ужасно, просто ужасно тиха. Того типа тишиной, которая ясно говорит: жители-то все дома, но изо всех сил тебя игнорируют. Она поежилась.

– Никого нет, – сказала она. – Наверное, все ушли развлекаться.

– Может быть, может быть. – Доктора эта версия, судя по всему, не убедила.

В дальнем конце улицы распахнулось окно; некий мужчина чуть не вывалился из него и встал на подоконнике, неуверенно качаясь взад и вперед.

– Жизненная сила умерла! – завопил он, набрав воздуху в грудь. – Жизненная сила умерла! Мы все убийцы! Убийцы!

Он окатил Доктора и Роману полным ярости взглядом.

– Убийцы!

Он покачнулся – возможно, собирался спрыгнуть. А возможно, кинуться на них в приступе гнева. Впрочем, в следующее мгновение его решительно втащили обратно в комнату, и ставни поспешно захлопнулись.

Романа посмотрела на Доктора.

– Ну, по крайней мере, кто-то дома, – заметил тот и бросился туда.

А глубоко-глубоко под землей странная печальная компания внезапно замолчала. Хотя на самом деле они прекратили рыдать и вопить просто потому, что выбились из сил. Теперь они лежали вповалку на камнях и друг на друге – там, где только что стояли.

Над ними парила фигура Праликса, которого как раз утрамбовывали обратно в кровать. Кадр перескочил на его измученное лицо, потом растаял: облако пыли, мерцая, осело на пол.

Главная Плакальщица кое-как придала себе вертикальное положение; от ее голоса осталось только хриплое карканье.

– Вахта зла завершена, и ныне… – она вздохнула… она очень глубоко вздохнула, – человек по имени Праликс должен быть призван. Кости говорят мне, что скоро настанет Время Знания.

– Время Знания, – дружно всхлипнула аудитория.

– И сразу за ним последует Время Возмездия.

– Время Возмездия.

– Возмездия за беззакония Занака!

– За беззакония Занака! – послушно повторила изможденная толпа.

Люди устало поднялись с земли. Нет им ни сна, ни покоя. Они – Плакальщики, и горе их не ведает краев.

Балатон закончил закрывать ставни и плотно затворил дверь в комнату. Он подошел к кровати, на которой был простерт Праликс, и осторожно присел на краешек. Убедившись, что он наконец один, Балатон «отпустил» лицо и обмяк спиной.

Он бездумно потеребил драгоценности, которыми был расшит его вытертый до ниток пиджак, оторвал одну и швырнул в угол. Потом повернулся к внуку и положил руку ему на лоб. Когда он заговорил, голос его был полон нежности – и невыразимой печали.

– Спи, спи, сын моего мертвого сына. Пусть эти злые видения покинут твой разум – это всего лишь сны. Спи, мой Праликс – ты в безопасности. Никто не причинит тебе вреда, если ты будешь просто спать.

Они просто появились на улицах. Никто не видел, откуда они взялись, – наверное, потому, что все вдруг принялись целенаправленно смотреть в совсем другую сторону. Плакальщики всегда так действовали на людей: куда бы они ни шли, по миру словно круги расходились.

Когда все только начиналось, Плакальщики вызывающе хотели, чтобы их заметили. Они хотели оказаться в центре внимания – чтобы все увидели их потрепанные плащи, с которых оборвали все драгоценности, их истощенные лица, ввалившиеся глаза. Плакальщики стремились поставить миру на вид, что они – его совесть.

Сначала люди действительно смотрели на них – с ужасом, недоумением и стыдом. Некоторые даже покидали толпу и вливались в их безмолвные ряды. Вряд ли кто-то сумел бы сказать, когда точно от них стали отводить взгляд. До того, как гвардия начала в них стрелять, или после? Одно было несомненно: никто больше не смотрел им в глаза, а гвардейцы убивали на месте.

Глашатаи кричали на всех углах, что Плакальщики распространяют ужасную болезнь. Да, в некотором роде, вина была болезнью, и поначалу Плакальщики принимали расправу стоически, словно именно этого они и заслуживали.

Однако со временем все изменилось. Теперь люди, скорее, просто не замечали Плакальщиков, словно те специально сделали так, чтобы никакая мысль до них не доставала. Возможно, им наскучило, что в них постоянно стреляют… или они просто решили, что это слишком простой выход.

Как бы там ни было, они теперь могли проникать в города тихо и незаметно. Вот и сейчас, скользя мимо собравшихся на площадях толп, они медленно, скорбно, неотвратимо стекались к Праликсу.