Метро 2035. Питер 2. Война - Шимун Врочек

Герде теперь все время казалось, что люди на портретах смотрят на нее, не отрываясь. Корчат за ее спиной рожи. И не только люди. Лошади, львы, собаки и даже жареная индейка на блюде. Комар с Ахметом поминутно оглядывались. Таджик шагал молча, но тоже выглядел слегка напряженным.

И только Убер бодро покрикивал:

– Проникаемся культурой, товарищи! Проникаемся!

Наконец, Герда не выдержала:

– Слушай, культуролог, заткнись, пожалуйста, а? – попросила она.

Странно. В отличие от криков Убера негромкие слова девушки вдруг гулким эхом разнеслись по пустым коридорам Эрмитажа, словно усиливаясь от каждого повторения. Герда покрутила головой. Она никогда не слышала, чтобы эхо усиливалось, а не затихало. Тишина. Затем вдали что-то громко и отчетливо стукнуло. БУМ!

Все вздрогнули. Даже скинхед.

– Ну вот, – сказал Убер. Почесал лоб. – Что же ты, девица-красавица моя, наделала…

– А… что?

– Так ведь без экскурсовода тут нельзя.

– А ты тогда кто, трепло?! Ты уже минут сорок не затыкаешься?

– А я – аудиогид. Тише! Замрите!

Шшш. Бух. Бух. Тяжелые шаги. Такое ощущение, что кто-то остановился в соседнем зале.

– А это кто? – спросил Комар шепотом.

– А это, видимо, он и есть. – Убер покачал головой. – Допрыгались, брат.

– Кто он?!

– Экскурсовод. Быстро, бля!! Двинулись! Только не бежать! Не бежать!!

* * *

Они прошли быстрым шагом два зала, не останавливаясь. Ужас дышал им в затылок. Сзади гудело равномерное: БУМ! БУМ!

Гулкие шаги. Что-то огромное и неприятное следовало за ними. И, кажется, постепенно настигало. БУМ! Раздалось совсем рядом. Герда подпрыгнула от неожиданности, сердце стучало.

– Не бежать! – снова яростный шепот Убера. – Только шагом, слышите?!

Герда начала уставать, споткнулась. И едва не полетела лицом в кучу мусора. Комар поймал ее за плечо, удержал.

Убер обернулся, посмотрел на них. Крикнул в противогаз что-то неразборчивое. Махнул рукой – за мной.

Темп, однако, он и не думал сбавлять. Компаньоны прошли в следующую огромную залу. Грохот ботинок по мрамору, потемневшие лики давно умерших людей… Быстрый шаг, быстрее. Еще быстрее! Не бежать!

«Где этот чертов Экскурсовод?»

– А если он… – Комар не договорил. Скинхед был поразительно спокоен.

– Он никогда не выходит из музея. Вперед!

Под подошвами хрустели пустые банки и куски льда.

– Куда мы?

– К пожарному выходу!

Убер наддал. Чувствуя, как болит бок и выжигается кислород из легких, он пересек зал, бросился к лестнице…

Убер заглянул, отпрянул. Черт.

Там, где должна была быть пожарная лестница, зиял провал. Половины ступеней не было – лестница не выдержала и рухнула. Ржавые прутья арматуры торчали из стены. Однако. Скинхед неслышно выругался. Проклятье.

Тишина. Сквозь пролом в крыше падал снег. Убер заглянул вниз и сразу отдернул голову.

– Что там? – шепотом спросил Комар.

Убер пожал плечами.

– Какая-то херня. Или форма жизни… Но все равно херня, конечно.

Он не стал рассказывать, что увидел. Там, внизу, была гора снега. И странные насекомые, похожие на огненно-красных муравьев, ползали по этой горе. Один из снежных муравьев волок трупик крысы. Крыса была чуть-чуть меньше муравья…

– Что дальше? – Герда.

– Назад. Попробуем выйти через Греческий зал.

Они возвращались тем же путем. В последний момент снова вспыхнула лампа, тут же погасла. На сетчатке глаз у Комара таяли световые контуры, сердце колотилось, словно бешеное. Люди смотрели на него со стен.

– Искусство, блин, – пробормотал он. И продолжил шагать.

И тут зазвонил телефон. Дзыынь, дзыынь, ДЗЫЫЫНЬ. От этого звука, что не слышали местные стены уже двадцать лет, замирало сердце.

Телефон, серый, пыльный, с круглым диском набора номера, стоял на столе охранника. И упорно звонил. Телефонная трель разносилась по пустым залам Эрмитажа.

– Не бежать! – Убер остановился. – И не трогайте телефон!

– Может, снять трубку?.. – начал Комар. Он вдруг отчетливо представил, как снимает трубку, а оттуда – негромкий уверенный голос: «Говорит Москва. Говорит Москва. Жители Петербурга, внимание! Начинаем эвакуацию выживших через десять… девять… восемь… семь дней». Комар сделал шаг к столу.

– Нет! – Таджик дернул его обратно. Комар вздрогнул, просыпаясь. Что это было?

– Вперед, – сказал Убер.

Шагом, шагом, шагом. От быстрого шага пот лил ручьем. Компаньоны, наконец, вышли на крыльцо. Холодный ветер ударил в лицо, пронизал до костей. Но Комар обрадовался. Холод, снег, сырость – черт с ними! Только бы подальше от жутковатых картин, вспыхивающих ламп и звонящих неизвестно откуда телефонов.

Бзззынь! – сзади что-то лопнуло, но Убер даже не обернулся. Телефон замолчал.

– Черт, – сказал Комар.

Герда пыталась отдышаться. В проклятой маске не хватало воздуха. Ноги ныли так, что хоть плачь. А ее саму выжимать можно. Она повернулась к скинхеду:

– Ты не находишь, что все наши заходы в здания заканчиваются одинаково?

Скинхед почесал резиновый затылок. Скрип, скрип.

– Ээ… как?

– Мы куда-то и от кого-то очень быстро сваливаем. Тебе самому не надоело?

– Эти экскурсии так однообразны, – пожаловался Убер.

Вокруг стояла удивительная ясная погода. Тишина, ни дуновения ветра.

Идиллия.

Снег лежал теперь везде – все стало белым. И Дворцовая площадь – ровная как стол, одинокая Александрийская колонна торчала посреди нее, как перст в небо. Снег лежал на крышах, на мертвых деревьях, на уродливых, странной формы, новых растениях, появившихся после Катастрофы. Снег лежал на рядах ржавых машин на набережной, на остовах. И на полуразрушенном куполе черной громады Исаакиевского собора тоже лежал снег.

И даже ночь казалась ярче от этого белого покрова.

Убер снял противогаз, из-под маски вырвался столб пара. Вылил из резины воду – струйка дымилась в морозном воздухе.

В снегу под ногами оставались от воды аккуратные круглые проталинки. Убер натянул маску обратно.

– Как красиво, – сказала Герда.

Таджик кивнул.

Они стояли завороженные. Петербург был невероятно красив и тих в этот час, в эту минуту.

– Бля, – выразил Убер общее мнение. – Красота-то какая!