Серебряный век в нашем доме - Софья Богатырева

Улыбки в адрес Анны Андреевны в нашем кругу были строго регламентированы и допускались исключительно по двум поводам, двум ее, как считалось, “заскокам”: уверенности в том, что ее встречи с сэром Исайей Берлином на рубеже 1945–1946 годов сыграли роль в начале “холодной войны”, и, с нелегкой руки Надежды Яковлевны Мандельштам, в том, что даже в преклонных годах она полагала, будто окружающие, как в былые дни, восхищаются и любуются ею.

Что первое из так называемых заблуждений Ахматовой не беспочвенно, становится ясным, если из фактов посещений Исайей Берлином Анны Ахматовой, не отвлекаясь на разбор и опровержение домыслов в жанре “было/не было” (как известно, А.А. давала понять, что “было”, а сэр Исайя как истый джентльмен стоял на том, что нет, “не было”), протянуть ниточку от личного специального задания, полученного сэром Исайей Берлином непосредственного от сэра Уинстона Черчилля: собрать сведения о состоянии умов, о настроениях и мнениях советских писателей, через доклад-отчет Берлина Черчиллю, в котором, без сомнения, виднейшее место отводилось высказываниям Анны Ахматовой, – к знаменитой Фултонской речи английского премьера, которая и положила начало “холодной войне”.

Что же до другой “фантазии”, то истинность ее, то есть тот факт, что она вовсе не являлась фантазией, подтвержден неоднократно воспоминаниями, высказываниями и стихами младших современников Анны Ахматовой. К тем, что известны, могу добавить тот, которому была свидетельницей.

В январе 1966 года Иосиф Бродский посетил Москву, остановился в нашем доме. Анна Андреевна в те дни находилась в Боткинской больнице, Иосиф отправился ее навестить. Когда я, по его возвращении, осведомилась о ее самочувствии и прогнозах врачей, то в ответ услыхала:

– Она была такая… – Иосиф поискал слово, затем со смущенной и ласковой улыбкой, столь редкой на этом лице, закончил: – хорошенькая!

Это было так неожиданно, так лично и так великолепно непочтительно!

Я попыталась в уме приладить эпитет, подходящий юной девушке, к привычному мне облику грузной, тяжело больной старой дамы и убедилась, что он тут решительно неуместен. Но – странное дело: под влиянием этих слов я вдруг увидела ее другими глазами. Образ живого классика померк в моем воображении, сквозь него проступили знакомые по портретам и фотографиям черты изысканной красавицы, и припомнилось, как мой отец говорил, что не встречал женщины, прекраснее Анны Ахматовой.

– Знаешь, какая она высокая? – продолжал меж тем Иосиф с гордостью и восхищением. – С меня ростом! Мы с ней прошлись по парку, плечи – вровень! Почти…

Похоже, Надежда Яковлевна на сей раз обмишурилась и против истины погрешила.