Серебряный век в нашем доме - Софья Богатырева

Вчера были гости: Ираклий с Вивой, Элевтер, Шкловский, Леня Сойфертис с какой-то девушкой. Сначала было весело, потом, когда пришел Виктор, сразу стало скучно. С Виктором пришла Симочка, страшно противная. Элевтер мне очень понравился. Виктор был скучный. Ираклий ничего не читал. По-моему, скучно стало из-за Симочки. Чего она пришла, незваная? Сидела, смотрела на меня, а потом как ткнет в меня пальцем: “А это кто?”

(Морщусь от неловкости: экая наглость, с моей нынешней точки зрения, называть по имени столь почтенных персон – Ираклия Луарсабовича Андроникова, его жену Вивиану Абелевну, его брата Элевтера Андроникашвили, художника Леонида Сойфертиса, но – куда денешься? Дневник прошлого века – это уже не личная собственность, это документ, профессиональному мемуаристу ничего там менять не положено.)

В доказательство того, что тут, честное слово, не осуждаемое моей мамой амикошонство, а автоматическое воспроизведение имен, которые были в ходу у родителей и их гостей, вспоминаю упражнение на развитие речи, меня им донимали лет с пяти: требовалось без запинки произнести подряд: “Ираклий Луарсабович Андроников, Вивиана Абелевна Андроникова, Манана Ираклиевна Андроникова, Элевтер Луарсабович Андроникашвили” (“швили”, помню, давалось всего трудней). Еще повезло: Эка, Екатерина Ираклиевна, младшая дочь Андрониковых, тогда еще не успела появиться на свет.

В тот упомянутый в детском дневнике вечер Серафима Густавовна Нарбут была у нас впервые. За столом я оказалась напротив нее, и она мне ужас как не понравилась. Знала бы тогда ее фамилию, Суок, которую обессмертил Юрий Олеша в “Трех толстяках”, отозвалась бы повежливей. Но что ее воспринимали друзья В.Б. как чужака, тут видно отчетливо, да и потом с ее присутствием обок Виктора Шкловского они смирились, скрепя сердце. Когда году в 1955-м В.Б. дарил отцу второе издание “Заметок о прозе русских классиков”, где на титуле значилось: “Посвящаю эту книгу моей жене С.Г. Нарбут”, мой папочка буркнул вроде бы себе под нос, но вполне внятно:

– Заменяет загс.

Я обомлела от его бестактности, а Серафима Густавовна сухо, но спокойно отозвалась:

– Не понимаю, что вы хотите этим сказать, Саня.

Годом позднее, когда дело вправду дошло и до загса – после развода, мучительно переживавшегося и пережевывавшегося всеми знакомыми действующих лиц, мой отец уже только вздыхал:

– Ну конечно, Сима ему жена, что тут скажешь…

Следующая книга, “Художественная проза. Размышления и разборы” (1959), словно в подтверждение свершившегося, посвящалась: “Жене моей Серафиме Нарбут. Спасибо тебе, товарищ мой, за твою работу”. Справедливости ради замечу: с ролью жены справлялась она безупречно. Со временем, как водится, все ко всему привыкли и постоянно указывали мне на С.Г. как на образец: не раз слышала не от отца и мамы, а от папиных и маминых знакомых: “Учись у Серафимы!”

Обстоятельства жизни В.Б. переменились, он почти не появлялся у нас, а к тому времени, когда возник снова в качестве частого гостя, я успела избавиться от опротивевшей школы, поступила на филологический факультет Московского университета, с головой ушла в студенческую жизнь и мало бывала дома. Шкловский теперь стал для меня, наконец, не дядей Витей, а Виктором Борисовичем: мамины разъяснения насчет тонкостей обращения к старшим сработали, в конце концов.