Дом Ротшильдов. Мировые банкиры, 1849–1999 - Найл Фергюсон

Для французских Ротшильдов период Коммуны казался самой серьезной угрозой для их собственности, начиная с 1815 и заканчивая 1940 г. 26 марта Альфонс посоветовал Гюставу уехать из Парижа в Версаль. Правда, сам он намеревался остаться на улице Лаффита. Однако 1 апреля, когда он возвращался домой на поезде после визита к брату, машинист предупредил его, что по приказу Коммуны сообщение с Версалем перерезано и поезд, на котором он едет, последним войдет в Париж. Альфонс сошел с поезда и вернулся в Версаль. Как оказалось, он принял разумное решение: если бы он поехал дальше, в центр города, вполне возможно, он стал бы заложником и вскоре очутился бы в пекле одной из самых жестоких уличных схваток XIX в. Конторы и дома Ротшильдов были на волосок от поджога; к облегчению Альфонса, Северный вокзал избежал серьезного ущерба, в отличие от Банка Франции и министерства финансов. Посетив в конце июня Париж, Альфред бодро сообщал: «Пули, которые попали в здание, лишь отбили угол потолка в курительной комнате, и единственное напоминание о революции — щетка, с помощью которой подлецы собирались пропитать нефтью дом, и различные фотографии этих злодеев, которые с удовольствием увековечивали себя в разных позах».

Несмотря на это, Фердинанда потрясло то, как кризис отразился на физическом состоянии кузенов: в августе, когда он увиделся в Париже с Альфонсом и Гюставом, он написал, что они «болезненно зеленые и желтые». Кроме того, его привела в замешательство их скрытность.

С точки зрения выплаты контрибуции скатывание Парижа в гражданскую войну стало препятствием, из-за которого вся финансовая деятельность почти остановилась. Тем не менее имелись и положительные стороны. События в Париже можно было изобразить как угрозу правительствам всех стран и лишним доказательством неразумности карфагенского мира. Более того, как только в регулярной армии была восстановлена воинская дисциплина, у правительства появился шанс «избавиться от этих паразитов, настоящих висельников, которые постоянно угрожают обществу» — «очистить Францию и весь мир от всех этих мошенников». Очевидно, Альфонс разделял резкую неприязнь к парижским «опасным классам», которая лежала в основе «кровавой недели».

Очень хочется добавить, что имелось и еще одно преимущество: поражение Коммуны укрепило позиции Тьера на посту президента. Но в самом ли деле это было так выгодно? Одна из загадок 1870-х гг. — природа отношений между Тьером и Ротшильдами. Вначале Альфонс называл Тьера «нашим другом» и, казалось, радовался, когда Тьер очутился «хозяином положения»; несомненно, Альфонс всецело поддерживал и Тьера, и умеренных республиканцев во время «войны против Парижа» и сразу после нее. Тьер казался Альфонсу единственным человеком, способным примирить республиканский Париж с монархически настроенной провинцией. Но слова «наш друг» в устах Ротшильдов служили эвфемизмом, лишенным какого-либо эмоционального содержания. Более того, у Альфонса имелись сомнения относительно Тьера, которые вскоре выплыли на поверхность. В конце концов, Тьер вовсе не дружил с отцом Альфонса в эпоху Луи-Филиппа; кроме того, возможно, именно по этой причине младшим Ротшильдам было при нем не по себе. «Разговаривать с ним по-настоящему трудно, — жаловался Альфонс после одной встречи, — особенно тем, кого он, как меня, знал еще ребенком». Может быть, Альфонс немного побаивался Тьера? Альфред заметил, что «опасается обращаться к маленькому президенту великой Республики». Чаще всего Альфонс выражал свою досаду, критикуя диктаторские замашки Тьера (особенно по отношению к Банку Франции) или его склонность к политическому двурушничеству. Относительно Тьера он вынес любопытный вердикт: «Человек-хамелеон, который, несмотря на свое высокое положение, всегда ускользает у нас между пальцев». Уже в июне 1871 г. Альфонс предсказывал, что, если Тьеру суждено пасть, его, скорее всего, заменит герцог д’Омаль, проложив путь к реставрации Орлеанского дома^[92].

И все же было у Тьера одно качество, которое Ротшильды ценили: в обстановке 1871–1873 гг. он признавал главенство финансов над всеми остальными факторами. «Прежде всего, — говорил Альфонс Тьеру в начале июня, — необходимо прояснить политическую ситуацию, и в настоящее время она должна полностью подчиниться финансовым вопросам». Последующие события подтвердили, что Тьер с этим согласился. Несмотря на старшинство, президент обычно прислушивался к финансовым советам Альфонса. И хотя конкурирующие банки неоднократно пытались оспорить положение Ротшильдов, Тьер никогда не сомневался в их ведущем положении в деле выплаты контрибуции. Этим, в свою очередь, объясняется, почему, как он позднее говорил Гамбетта, в конце 1872 г., когда казалось, что положение Тьера пошатнулось, Альфонс делал все, чтобы сохранить его власть. Согласно одному отчету, Альфонс говорил Гамбетта, что Тьер ему нравится, и тем не менее Тьер несправедливо обвинял его в том, что он — его враг. Целый год он отказывался видеться с ним. Тьер уверял: «Это Ротшильд меня сверг». — «Он и мне так говорил», — перебил его Гамбетта. «Это неправда! — пылко ответил Альфонс де Ротшильд… — У меня, конечно, было определенное влияние на большое число депутатов, и я помог Тьеру продержаться на полгода дольше, чем он продержался бы без меня. Я говорил моим друзьям в Палате: „Не сбрасывайте Тьера; тогда произойдет национальная катастрофа… По крайней мере, подождите, пока закончатся крупные финансовые операции, потому что от них зависит кредит и успех Франции“. Ничего другого я не говорил».

Какие бы взаимные подозрения они ни питали, Альфонса и Тьера объединяли общие интересы, пусть только финансовые.

Могли бы другие банки справиться с выплатой контрибуции так же хорошо, а может быть, даже дешевле? Вопрос спорный. Цена в 50–53 франка для трехпроцентных рентных бумаг в первую половину 1871 г. казалась заниженной. Бляйхрёдер был не единственным европейским банкиром, который увидел возможность для получения больших прибылей от «великой операции», не только в виде комиссионных, но и в виде доходов с капитала, если бы цена ренты оставалась такой же низкой. Учитывая «послужной список» рентных бумаг как вида инвестиции начиная с 1815 г., значительный подъем казался неизбежным. Бляйхрёдер и другие немецкие банкиры в мае роились вокруг Парижа, пытаясь получить свою долю. И они были не одиноки. «Парижский банк» также пытался оттеснить Ротшильдов. Кроме того, в конкурентную борьбу вступил Дж. С. Морган, который пошел на риск в октябре 1870 г., финансируя военную экономику Франции.

Однако никто из конкурентов Ротшильдов не мог соперничать с их международным охватом в качестве банка-эмитента: как выразился Мазерат из «Лионского кредита», «огромные европейские связи Ротшильда и мощь капитала его компании ставят его в совершенно исключительную роль». В этом была суть. Чтобы извлечь из эмиссии максимальный объем твердой валюты, Тьер и французский министр финансов Огюстен Пуйе-Квертье стремились продать как можно больше новых рентных бумаг за пределами Франции, в идеале — в Лондоне. Козырем Альфонса было то, что он не только мог на законных основаниях считаться главой парижского сообщества «высоких банков», но и имел представительство в Нью-Корте. «Несомненно, наше мнение, — писал он в Лондон, — окажет огромное влияние на те решения, над которыми сейчас размышляет министр [финансов], а ваше отношение должно непременно повлиять на наше». «Министр сам обратился не к кому иному, как к нам, — писал он позже, — и… вы можете быть уверены в том, что вся операция будет проведена в Англии». Кроме того, Альфонс рекомендовал, чтобы в Германии рентные бумаги выпускали не Бляйхрёдер и Ганземан, а Франкфуртский дом, «тем более что, по-моему, правительству трудно будет открыть подписку напрямую через немецкие банки, в то время как у дома Ротшильдов космополитическое имя»^[93]. Неудивительно, что конкуренты Ротшильдов были недовольны: как выразился Мазерат, Альфонс стал «душой всех финансовых комбинаций, которые из этого возникнут. Невозможно угнаться за всеми его проектами».