Крах тирана - Шапи Казиев

Стражники и вся личная охрана шаха были брошены на поимку беглянки и тех, кто устроил этот возмутительный побег. По всему Дербенту забили барабаны. Всадники с факелами осматривали все закоулки, сарбазы врывались в дома и переворачивали все вверх дном.

Ворота Дербента велено было наглухо закрыть, всех входящих и выходящих арестовывать для пристрастных допросов.

Когда строгий приказ достиг охраны ворот Даш-капы, стражники не придали ему особого значения. Ворота и так были закрыты, как это делалось каждую ночь. А всовывать в петли тяжелый железный засов им было лень. Достаточно было огромного замка и их самих, которые играли в нарды под сводами запертых ворот. Они были уверены, что тут и мышь не проскользнет. Но вместо мыши появился слон.

Из темноты возникло чудовище с огромными бивнями и ринулось прямо на ворота. Стражники едва успели разбежаться, как старые ворота были разнесены в щепки. Не дав опомниться охране, в образовавшуюся брешь проскочило двое всадников, и запоздалые выстрелы уже не могли их вернуть.

Об этом стало известно, и оказавшийся неподалеку конный отряд шахской гвардии ринулся вслед за беглецами. У них были отличные кони, в небе висела яркая луна, и преследователи скоро заметили беглецов.

Когда над головами засвистели пули и стрелы каджаров, Муса-Гаджи понял, что от этой погони им уйти не удастся. Достигнув рощи, через которую проходила узкая дорога, Муса-Гаджи пропустил вперед Фирузу с Ширали и повернул слона обратно.

– Куда ты? – окликнул его Ширали.

– Попробую их задержать, – ответил Муса-Гаджи.

– Не оставляй меня! – взмолилась Фируза. – Я не поеду без тебя!

– Уходите в горы, – велел им Муса-Гаджи. – В Андалал!

– Я не знаю дороги, – кружил на месте Ширали.

– Фируза покажет, и люди подскажут, – кричал в ответ Муса-Гаджи. – Поспешите!

Стрела вонзилась в хобот слона. Тот жалобно заревел. Муса-Гаджи вырвал стрелу и стегнул ею коня Фирузы.

– Гоните! Скорее!

Фируза не трогалась с места. Тогда Ширали схватил ее уздечку и потянул ее за собой, пришпоривая своего коня.

Шахские гвардейцы влетели в рощу на всем скаку, и тут навстречу им ринулся слон. Он поднимал коней своими бивнями и топтал упавших на землю всадников. А Муса-Гаджи, вырвав у поверженного каджара лук и колчан, метал стрелы в мчавшихся навстречу врагов. В ответ взвилась туча других стрел, и одна из них впилась в руку Мусы-Гаджи. Он попытался ее вырвать, но другая стрела ранила его в ногу. А затем его оглушил топор, брошенный одним из шахских всадников. Муса-Гаджи упал на куст кизила и медленно сполз на землю, истекая кровью. Сарбазы хотели схватить его, однако слон, израненный десятками стрел и пуль, все еще защищал хозяина, круша окружавших его врагов. В конце концов его огромное тело упало рядом с Мусой-Гаджи, и только из хобота продолжал выходить кровавый пар, пока слон оставался жив.

Обозленные тем, что упустили главную цель погони, каджары связали раненого Мусу-Гаджи и повезли его к своему повелителю.

Несчастный Лала-баши, грозный глава шахского гарема, перед которым заискивали высшие сановники двора, валялся в ногах у своего повелителя, моля о пощаде. Молил он слезливо и невнятно, потому что зелье уже начало действовать.

– Я не виновен, о мой повелитель! – бормотал Лала-баши. – Эта девушка – не девушка. Это была Гуль, злой оборотень, который очаровывает людей и похищает их разум! Слава Аллаху, что мы избавились от этой ведьмы! Она хотела погубить ваше величество!..

Сожалея, что евнуха нельзя оскопить дважды, Надир-шах наступил ногой на горло Лала-баши и собрался собственноручно выколоть ему глаза, приговаривая:

– Такому евнуху глаза ни к чему. А мне ни к чему слепой евнух.

Лала-баши взревел от страха, пытаясь закрыть глаза руками.

– Лучше вырвем ему язык, – смилостивился Надир-шах. – Не станет болтать лишнего. Немой евнух лучше слепого.

Слуги оторвали руки Лала-баши от лица, еще один щипцами вытянул язык евнуха, и палач привычным движением отрезал его.

Потерявшего сознание, истекающего кровью Лала-баши выбросили из дворца, как грязную ветошь. Впереди его ждала незавидная участь – он пополнил толпу нищих калек, просивших милостыню у мечетей и на базарах.