Андрей Рублев - Павел Северный

Прохладным вечером над лесами, окружающими Звенигород, взошла луна.

По тропе, протоптанной среди вековых елей, молчаливо шагали Даниил Черный и Андрей Рублев. Они возвращались из дальней слободы, куда ходили проститься с каменных дел мастерами.

Это был последний вечер живописцев в Звенигороде.

За прожитые в работе долгие месяцы о многом они услышали, о многом передумали. В памяти иконников сохранится их приезд в удел. Ласковое обращение и забота о них княгини Марфы. Молчаливая горделивость князя Юрия, за все время пребывания сказавшего им считаные слова.

Андрей приехал в Звенигород с желанием угодить князю. Знал, что тот крестник Сергия Радонежского. Юрий нравился Андрею до тех пор, пока не услышал о нем отзывы людей. Узнанное заставило его более внимательно присматриваться к князю. Потом начались задушевные беседы с игуменом Саввой. Старец все чаще и чаще говорил о князе с неприязнью, обвиняя его в жестокосердии, в завистливости, в ненависти к старшему брату. Андрею все ясней становилось рассудочное стремление князя к власти. Присматриваясь к жизни черных людей в уделе, Андрей не мог не видеть безрадостность их существования при бездушном властвовании князя. Познавая мудрость Саввы, иконники осмеливались делиться с ним своими замыслами. Престарелый, болезненный старец, выслушивая их, одобрял намерения живописцев. Савва прожил долгую жизнь, высветляя сознание возле Сергия Радонежского. Он не отвергал смелых для Руси замыслов Андрея о милосердном Боге, не отказывался выслушивать толкования Андрея о тех или иных библейских праотцах, отшельниках и пророках. Сам говорил, какими он видит апостолов. Андрей внимательно вслушивался в слова Саввы. Он находил в них близкие своему сердцу суждения. Савва скончался, так и не увидев всех написанных для собора икон. Со слезами иконники проводили мудрого старца на вечный покой.

И вот теперь осталось совсем немного времени, и они расстанутся со всем, чем жили, что оставили в память о себе, а это не только росписи и иконы в соборах, но и воспоминания людей, с которыми они обменивались взглядами и теплом живых слов. Возможно, они никогда больше не встретятся, постепенно о многом позабудут среди новых забот и поисков новых замыслов.

– Хочу дознаться, – неуверенно произнес Даниил, помешав раздумьям друга.

– О чем?

– Может, теперь скажешь, по какой причине заново написал Спаса?

– Скажу. Слыхал послание митрополита Киприана, зачтенное после его кончины?

– Слыхал.

– Так вот, высказанное в нем заставило меня призадуматься. Таиться не стану. Поначалу послание меня просто огорошило своей душевностью. Оно взывало к чувствам верующих, убеждало не поддаваться власти мирских забот, поучало не ожидать от нашего земного житья радостных благ и утешений.

Помолчав, Андрей продолжал:

– Послание увещевало нас глядеть на житье на земле как на мучительный, тягостный сон, необходимый нам для нашего двухкратного пребывания в небытии: первый раз – перед нарождением, а второй – после смерти. Наше земное бытье вроде вовсе безо всякого смысла, ибо проходит по пути всякой греховности. Выходит, нам вовсе нет надобности в кратком земном житье совершать какие-либо подвиги, а надобно просто-напросто покорно переносить любые ниспосылаемые нам страдания, уверовав, что такова воля Всевышнего для нашего житья на Руси. Уверовав в то, что Русь навеки грешна перед Господом. А можно ли уверовать в сие поучение? Выходит, что нам нет надобности стремиться к просветлению разума, чтобы изменить к радости обиход житья, а главное, вовсе нечего и надеяться, что Русь способна освободиться от татарского хомута, ибо эта подневольная судьба предрешена ей Богом. Мог я с этим согласиться? Мог я согласиться, повидав реки крови сперва на Воже, а опосля на поле Куликовом? Русь и без того запугана и приучена к покорности, даже Христос, прозываемый нами Спас Ярое Око, жесток и безжалостен, с икон он смотрит на нас испепеляющим взглядом. И вот, поверив в свою правоту, я и написал своего Спаса заново, с добрым ликом, с открытым взглядом. Мой Спас глядит на верующих с мягкостью и добротой. Мой Спас милостив, но милость озарена божественной твердостью. Мой Спас милосердный врачеватель любого людского горя. Таким я его задумал, Даниил, но, может, не смог до конца выписать задуманное.

– По-истинному задумал и по-истинному выписал, а посему не донимай себя сомнениями.

– Стало быть, Спаса моего приемлешь душой и разумом?

– Разве не видел, что его все приемлют.

Луна, поднявшись ввысь, заливала окрестности серебристо-пепельным светом, раскалывая полоской отражения речку Разварку.

Подойдя к Сторожевскому монастырю по каменистой тропе, по склону холма путники шагали, сопровождаемые своими тенями.

– Зайдем в собор, Даниилушка.

– Непременно. Чать, и мне надобно запомнить наши иконы.

Войдя в собор, разом ощутили сырую прохладу его каменного дыхания. Над полом нависали волокна ладанного дыма. У двери кашлял монах-сторож. В зарешеченные окна вонзались полосы лунного света, как бы раскалывая на части темноту, которую прожигали огоньки неугасимых лампад. Одна из них мерцала перед иконой Спаса.

Андрей подошел к иконе Спаса, которой отдал все свое вдохновение. Увидел на лице и глазах Христа блики света от лампадного огонька на иконе. Христос словно смотрел на Андрея.

Почувствовав дыхание Даниила, Андрей, обернувшись, увидел друга на коленях и последовал его примеру. Оба, крестясь, зашептали:

– Благослови, Господи, на дальнейшее трудотворение ради твоего имени…