Андрей Рублев - Павел Северный

Душный вечер.

Окна в малой трапезной у великого князя открыты настежь. В горнице чад от лампадного масла перебивают запахи цветущих лип.

Еще светло.

Князь Василий Дмитриевич в голубой шелковой рубахе с расстегнутым воротом ходит прихрамывая – вчера в утреннюю пору конь, зауросив,[19]лягнул князя в правую ногу. Василий, насупившись, слушает гостя, престарелого боярина Тигрия Владимировича, еще недавно близкого советника покойного отца.

Тигрий телом грузен. Годами стар, а на седину не богат. Она, забелив волосы на висках, оставила о себе след в бороде, начисто отбелив только косматые брови. Голос у боярина густой, с рокотом, будто у протодиакона. Говорит он внятно, всякое слово отделяя друг от друга, увеличивая этим весомость сказанного. Тигрий сидит вольготно, прислонил могучую спину к стене, будто он дома, а не заявился к князю без зова.

На столе под парчовой скатертью сулея с медом и две чары червленого золота. Разговаривая, боярин ногтем чертит полоски на скатерти:

– Пришел к тебе посланцем от мужей, родовитость коих на Руси памятна. Почитай, все мы с родителем твоим покой царства пестовали, и беды от нас Русь будто не ведала. В лихие годы при надобности житье свое за чужие спины не прятали да и крови в ратных делах не жалели. Мечи наши в ножнах не ржавели. Все мы помогали Руси тряхнуть гололобых на Куликовом поле.

– Зачем послан ко мне? – нетерпеливо спросил Василий.

– Не спеши, князе, допросом. Послан, как старшой, чтобы ты, узрив меня и приметив рану на щеке от укуса татарской сабли, вспомнил о нас, о тех, кто под боком у тебя, в опале, крестя перед иконами лбы, дышит, чуя дыхание твоего Московского княжества под твоей десницей. Живем, слава Господу, а все оттого, что приучены батюшкой твоим – князем Донским спать с полым ухом, кладя рядом булатный меч.

– Я тоже на сон чуток. Время ноне иное. Орда после Тимуровой взбучки все еще с охами мягкое место почесывает. Может, на нашу радость и вовсе образумится от лиходейства набегов.

– Зря, княже, себя сим обнадеживаешь. Орда живуча. У Орды по всей Руси уши. Она про всякий твой шаг ведает. Скрытную злобность супротив тебя накапливает, потому что лишаешь ее прибытка с нашего богатства. Привыкла драть с нас шкуру.

– Никак, пужаешь меня?

– Упаси Господь. Всегда радуюсь, что ты, княже, не вздрагиваешь от поглядов, но все же считаю, что рановато начал дразнить хана Шедибека своей непужливостью. Отодвинул ты нас, верных твоему батюшке слуг, от себя в сторонку. Заставил сидеть по домашним закуткам, а мы, оберегая твою покойность, прознаем о том, чем Орда дышит и какое разумение про Русь заводит. А посему известно нам, что хан Шедибек засылает к тебе гонцов с напоминанием о долге, да и баскаки твердят, что давно не уходили с твоего двора обозы с дарами Орде.

– Знаю, что во всем за мной подглядываете. А мне до этого дела нет. За собой смотрите. От безделья чешете друг другу пятки. А я уж как-нибудь без ваших подглядок поживу. Понадобится, так и без вас вспомню про учтивость перед татарами. Ты, Тигрий, лучше меня знаешь, сколь всякого богатства отняла у Руси Орда. Орда без устали требует: давай, давай. А я не даю и давать не стану.