"Еврейское слово". Колонки - Анатолий Найман

XX веку отдана пальма первенства среди эпох, прославившихся массовостью человеческих трагедий, ужасом личного существования, индустриальным истреблением людского племени. Надо полагать, подобная слава сопровождала многие уходящие столетия, просто раньше не было столь развитой глобальной информации и столь огромного общего числа жертв. А так, какие-нибудь варварские, или чумные, или инквизиционные, или столетних войн времена вполне могли посоперничать с годами 1900–2000. Пропорционально тогдашнему количеству живущих.

Другое дело, что создается впечатление, что тех прежних времен насилие и страдания давали действующим лицам ощущать происходящее как их собственную, конкретную, единичную трагедию. Но XX век узаконил ее как норму, лишив тем самым человеческую судьбу трагичности. Ну задохнувшиеся от иприта, ну пущенные в расход революционными матросиками, ну руины Ковентри, ну Анна Франк, ну Валленберг, ну Руанда, Кампучия, Соловки, гестапо, НКВД – этого так много, это обыденно, одна мука не превосходит другую. Это не убийца собственных детей Медея и не Раскольников, наказанный собственным преступлением еще до правосудия, – уникальные, помеченные знаком свыше души.

Мне приходит в голову, что герои драматургии XX века и не могут быть единичными людьми. Слишком могущественна масса, в которой они растворены, слишком сильно поле ее влияния. Не могут и страны, государства, народы, патриотическими атомами которых нас призывают быть. Слишком они аморфны, неопределенны, зачастую случайно собраны в искусственный конгломерат. А вот города прямо-таки напрашиваются на эту роль. Царство Эдипа состояло из нескольких деревень – неужели современный мегаполис не вровень этим владениям? Если бы удалось написать пьесу, единственным персонажем которой стал, к примеру, Берлин, зритель столкнулся бы с судьбой, не уступающей античным. Город, еще отсвечивающий былой славой в начале, раздавленный поражением в Первой мировой, затем декаденствующий, затем сбивающийся в погромные банды и факельные шествия, диктующий миру свою волю, окончательно поверженный. Жалко возрождающийся, придушенный неодолимой стеной, дождавшийся ее падения. Или Ленинград, поправший Петербург. Или Париж. Или Гавана. Или, или, или… Впрочем, хотя с городами-протагонистами этого жанра искусства мы не встречались, прекрасные образцы в литературе хорошо известны, взять ту же недавнюю «Биографию Лондона» Питера Акройда, не говоря о книгах-«городах» Диккенса, Бальзака, Гоголя и многих других.

А появилась у меня эта мысль, это представление о таком герое в такого рода драматической истории, когда я стал читать книгу Мартина Гилберта «Иерусалим, история города в XX веке». Сэр Мартин – известный историк, наделенный к тому же литературным даром. Я не выдумал, что города имеют судьбы, сходные с людскими, книга Гилберта читается как роман. Иерусалим предстает в начале провинциальным городком, похожим на еврейского мальчика из черты оседлости, заброшенного на экзотический Восток, мало чем отличающийся от Украины. (На арабского тоже, просто я не знаю, с какой глушью, из которой такой мальчик мог быть родом, сравнить Палестину.) Сюжет запускается на переломе эпох: новый мир спроваживает старый в дом инвалидов и приступает к управлению планетой, сразу давая понять, что повседневность отныне будет безжалостной, а войны мировыми.

Взрывная волна великих сражений доходит до Палестины приглушенно. Положение, как и подобает провинции, определяют ближайшая к району Турция и периферийные германские власти. До декабря 1917-го. Тут в страну вторгается Британия, в Иерусалим входят войска генерала Алленби. Меняется дух, меняются приоритеты. И одновременно начинает меняться, достаточно стремительно, население – его численность и состав: на авансцену выходит сионизм. В 1921 году в Иерусалим прибыл новый британский министр по делам колоний Черчилль. Вскоре Конгресс палестинских арабов вручил ему многостраничный меморандум, в одной фразе которого, с моей точки зрения, были сформулированы существо, ситуация и курс развития всех будущих событий, по крайней мере, на век вперед. Судя по всему, и дальше. Фраза была: «Араб добросердечен и благороден, однако мстителен».