Радиевые девушки. Скандальное дело работниц фабрик, получивших дозу радиации от новомодной светящейся краски  - Кейт Мур

Перл, увидев свою подругу столь безутешной, поспешила к ней вслед за Томом. Вместе они склонились над Кэтрин, Перл протянула ей стакан с водой, который та не взяла. Том обнял Кэтрин, пытаясь достучаться до нее сквозь ее слезы. Его натруженные руки поддерживали ее – одну он положил ей на спину, другой прижимал спереди, пытаясь дать ей понять, что он рядом.

Газетные фотографы не стали терять времени и бросились запечатлевать момент. Том сразу же вспомнил о них и понял, что ему нужно скорее увести отсюда жену. Оставив Перл заботиться о Кэтрин – она ласково гладила темные волосы своей подруги, – Том подозвал Гроссмана и Вейнера, и втроем они подняли стул Кэтрин и вынесли ее из зала суда, в то время как Перл расчищала им путь в толпе.

«Рыдания этой женщины, – холодно отметили газеты, – были слышны из коридора».

Судья сразу же объявил перерыв, и Кэтрин отнесли в офис окружного секретаря и уложили на письменный стол. Перл подстелила Кэтрин ее меховое пальто, чтобы ей было не так жестко; под голову в качестве импровизированной подушки ей положили папки с данными о рождениях. Том аккуратно снял с лица своей жены очки и встал рядом с ней; одной рукой он держал ее за руку, на которой были подаренные им часы, другой нежно поглаживал по волосам, чтобы успокоить. Перл взяла Кэтрин за вторую руку, пытаясь утешить свою подругу. Вдвоем они шептали успокаивающие слова этой женщине, которую так любили.

Кэтрин ослабела настолько, что уже не могла плакать, но, почувствовав присутствие мужа рядом, сказала одну-единственную фразу. «Слабым, дрожащим» голосом, она, сжав его руку, пробормотала: «Не оставляй меня, Том».

Он никуда и не уходил.

Кэтрин не смогла вернуться на слушания. «Она в полном упадке, – сказал присутствовавший врач. – Долго она не протянет».

Том не собирался его слушать, он отнес Кэтрин домой на Ист-Супериор-стрит. Когда же на следующий день газеты опубликовали фотографии Тома с Кэтрин, они не стали осторожничать с выражениями. Над фотографией убитой горем пары красовался заголовок: «Втроем со смертью».

Слушания возобновились в полвторого уже без участия Кэтрин. Уложив свою жену дома, Том вернулся в зал суда, желая представлять Кэтрин на этих слушаниях, которые были столь важны для нее. Если она не в состоянии здесь присутствовать, то он будет выступать от ее имени.

Слушания продолжились с того места, на котором остановились. Том сидел в оцепенении на стуле в конце зала.

«Смертельна ли ее болезнь?» – спросил Гроссман у Далича.

Доктор прочистил горло. «Да, ее случай смертельный», – подтвердил он.

«Как по-вашему, – спросил адвокат, – сколько Кэтрин Донохью может рассчитывать еще прожить?»

«Не думаю, что можно сказать наверняка, – начал увиливать от ответа Далич, зная, что в зале сидит ее муж. – Зависит от того, какой уход она будет получать и так далее, лечение…»

Гроссман пристально на него посмотрел. Здесь зал суда, а не клиника, и Гроссману от таких хождений вокруг да около толку не было. Под сверлящим взглядом адвоката Далич собрался с мыслями.

«Я бы сказал… месяцы», – решился он.

Том снова почувствовал накатывающие слезы. Месяцы.

«На столь поздней стадии ее уже никак не вылечить?» – продолжал Гроссман.

«Нет, – сказал Далич, – ей ничем не помочь».

Заседание продолжалось, выступили остальные врачи. Муж Кэтрин был вынужден слушать их жуткие показания.

«Она, без всякого сомнения, на терминальной стадии болезни», – сообщил доктор Вейнер.

«Ей осталось жить совсем недолго, – подтвердил Лоффлер. – Надежды нет».

Нет надежды. Нет способа вылечить. Нет Кэтрин.

Том слушал, и по его щекам катились слезы. Он выдержал все это. К концу дня он был уже в предобморочном состоянии, и его пришлось вывести из зала суда.

Что касается адвоката компании, то он не стал устраивать театрального представления. Он ограничил перекрестный допрос врачей вопросом, который в Radium Dial считали самым важным: является ли радий ядом? Казалось, для Магида не имело значения, что Лоффлер заявил: «Существует однозначная взаимосвязь между ее работой и тем состоянием, в котором я ее застал». Магид же принялся утверждать, что «радиоактивное вещество, может, и обладает абразивными свойствами, однако ядом не является».

«Компания настаивает, – объяснил скользкий адвокат, – что [женщины] не имеют права на компенсацию по новому пункту закона, потому что он относится только к болезням, вызванным ядом в результате их работы». Так как фирма утверждала, что радий не является ядом, то считала себя «невиновной».

Магид назвал отравление радием «фразой», которая была лишь «удобным способом описания последствий воздействия радиоактивного вещества на человеческое тело». Он продолжил придерживаться своей позиции, даже когда Лоффлер со злобой сказал: «Радиоактивные соединения имели токсическое воздействие на организм [Кэтрин], и их воздействие не просто абразивное, а попадает под медицинское определение отравления ядом!»

Гроссман не забыл, что перед ним тот же адвокат, который всего несколькими годами ранее утверждал, что радий является ядом, когда рассматривалось дело Инез Валлат. Гроссман назвал попытки Магида исказить правду «блестящей софистикой и попыткой колдовства», предпринятой «непревзойденным кудесником слова и яда».

Адвокат женщин добавил: «Что касается доказательств, подтверждающих слова моего оппонента о том, что радий не является ядом, то архивы молчат об этом, подобно египетскому Сфинксу». Никаких свидетельств, подтверждающих слова компании, представлено не было.

Женщинам же, напротив, вдоволь было о чем рассказать, и Кэтрин, немного оправившись от случившегося, была решительно настроена продолжить давать показания. Тем не менее врачи объявили ее слишком больной, чтобы покидать свою кровать, и сказали, что она была «в состоянии полного упадка, который может привести к ее смерти, если она продолжит выступать свидетелем».

Кэтрин, однако, была непреклонна. Тогда Гроссман предложил продолжить слушания на следующий день у ее кровати. Если она не могла прийти в зал суда, то Гроссман был готов привести суд к ней. Джордж Марвел, рассмотрев этот запрос, согласился.

Известить об этом прессу выпало Гроссману. Объявив, что на следующий день состоятся слушания у кровати больной, он добавил заключительное замечание, которое, как он прекрасно понимал, будет растиражировано прессой.