Дом Ротшильдов. Мировые банкиры, 1849–1999 - Найл Фергюсон

Не приходится сомневаться в том, что разведывательная сеть Ротшильдов потерпела сокрушительное поражение в вопросе об испанском престолонаследии. Они прекрасно знали, что одним из тех, чью кандидатуру обсуждают кортесы в Мадриде, был Леопольд Гогенцоллерн-Зигмаринген. Однако им не удалось понять важность того, что его кандидатуру поддерживал Бисмарк; такое решение он принял еще в феврале. Позже стало известно, что Бисмарк скрывал принятое решение от Бляйхрёдера, позволив своему личному банкиру и дальше думать, что «политическая область не дает повода для беспокойства», — почти до 5 июля. Любопытно тем не менее, что он делал кое-какие намеки Ротшильдам. Судя по письму в Нью-Корт от 5 апреля, «старина Б.» сказал Майеру Карлу, «что новости из Испании… очень плохи и что финансовое положение этой страны выглядит особенно странным». Но если таким способом Бисмарк предупреждал Майера Карла о неминуемом испанском кризисе, Майер Карл его не понял.

И Альфонс в мае не оценил важности назначения герцога де Грамона министром иностранных дел Франции. Вера Грамона в существование де-факто франко-австрийского союза толкала его на гораздо больший дипломатический риск, чем у его предшественника, который считал поддержку Англии важнейшей предпосылкой любых счетов с Пруссией. Узнав о назначении Грамона, Альфонс заметил: «Мы будем рады этому со всех точек зрения, потому что во главе такого министерства должен стоять человек опытный и достаточно мудрый, который не стремится к личной славе путем блестящего удара». Более ошибочной оценки трудно себе представить; хотя тот факт, что сын герцога позже женился на представительнице семьи Ротшильд (дочери Майера Карла Маргарете), намекает на то, что Грамон уже тогда был другом семьи. 2 июля Майер Карл увидел Бенедетти, французского посла в Берлине, который уезжал (вместе с обычной толпой знати, политиков и банкиров) на воды в Вильдбад. Как Майер Карл сообщал в Нью-Корт, он был «очень рад возможности немного отдохнуть после суматохи великой столицы. Похоже, он в хорошем расположении духа и уверяет, что все в полном порядке и мир гарантирован».

Ротшильды не были одиноки в своей самоуспокоенности; помощник министра иностранных дел Великобритании 12 июля приветствовал нового министра иностранных дел лорда Гранвиля неудачным замечанием о том, что «он, несмотря на свой долгий опыт, никогда еще не был свидетелем такого затишья в международных делах». Но в письме Майера Карла от 2 июля содержится ценный намек к пониманию того, почему испанский кризис застиг врасплох многих, и особенно банкиров. Тогда не только шел сезон отпусков;

как сообщал Майер Карл, Франкфуртский дом, как и Парижский, «в очень хорошем расположении духа». Он писал накануне учреждения прусского «Креди фонсье» — символа франко-прусского экономического сотрудничества, — и главное, что заботило Майера Карла, — чтобы «все… шло хорошо». Он озаботился из-за «испанской неразберихи» только 7 июля, но даже тогда был уверен в том, что это «не приведет к серьезному нарушению мира». Казалось, что Генри Рафаэл, которого в Сити считали пессимистом, совершал необычную для себя ошибку, продавая в такое время. Однако, без ведома Ротшильдов, и правительство России, и правительство Франции уже склонялись к крупной дипломатической конфронтации, если не к войне.

Не приходится сомневаться в том, что Бисмарк решил поддержать кандидатуру Гогенцоллерна, чтобы спровоцировать Францию. Уже 8 июля он говорил о «мобилизации всей армии и нападении на французов». По крайней мере отчасти его слова были вызваны тем, что во внешнеполитическом кризисе он видел способ выхода из внутреннего тупика, где страна оказалась из-за финансового вопроса и южногерманской оппозиции объединения на условиях Пруссии. 10 июля, например, Бисмарк признавался, что «в политическом смысле нападение французов будет весьма выгодно для нашего положения». Трудность для Бисмарка заключалась в том, что ему нужно было преодолеть нежелание отца Леопольда, Карла Антона, и, что еще важнее, нежелание Вильгельма I ссориться из-за этого с Францией. Более того, Леопольд 22 апреля отказался от престола, и лишь после долгих уговоров Бисмарку удалось справиться с ним. Новые трудности возникли, когда шифровальщик в Мадриде неверно расшифровал депешу испанского посланника относительно согласия Леопольда; поэтому вместо того, чтобы оставаться на сессии и избрать Леопольда, кортесы были распущены, создав непредвиденную задержку.

Можно сказать, что война началась по недоразумению. 9 июля, когда они встретились в Бад-Эмсе, Вильгельм признался Бенедетти, что он был бы не против, если бы Леопольд снова отказался от престола, но более примирительная часть телеграммы последнего в Париж стала нечитаемой из-за того, что телеграмма намокла по дороге. Тем не менее, когда Бенедетти на следующий день вернулся и принялся досаждать Вильгельму, он получил аудиенцию. Хотя Вильгельм отказывался влиять на Леопольда на том основании, что дело касается только Гогенцоллернов-Зигмарингенов, он велел Вертеру, своему послу в Лондоне, заверить Грамона в миролюбивых намерениях Пруссии. 12 июля Карл Антон объявил, что его сын более не претендует на испанскую корону. На следующее утро во время встречи с Бенедетти в Кургартене Вильгельм произнес знаменитые слова: «Eh bien, voilà donc une bonne nouvelle qui nous sauve de toutes difficultés» («Итак, вот хорошая новость, которая спасает нас от всех трудностей»). Вечером того же дня он пошел еще дальше, признавшись послу, что он одобряет отказ Леопольда «в том же смысле и в той же степени, в какой он давал свое одобрение его согласию», то есть «всецело и без замечаний».

Бисмарк не был в курсе подробностей этих переговоров в Эмсе, хотя заранее готовил немецкую прессу к некоторому демаршу. Он вновь приступил к действиям только 13 июля, когда получил знаменитую депешу из Эмса, в которой излагалась суть встреч Вильгельма с Бенедетти. В депеше, подправленной Бисмарком, которая была опубликована в прессе, хотя и приводились слова короля о том, что он не вправе запрещать Гогенцоллерну принимать испанский престол, если ему снова это предложат, были вычеркнуты слова о том, что Вильгельм обещал продолжить разговор в Берлине. По исправленному тексту складывалось впечатление, что Вильгельм не дал Бенедетти аудиенции в Эмсе из-за того, что был оскорблен требованиями Франции. Ничего подобного в оригинале не было. Подправленный текст был рассчитан на то, чтобы оскорбить Грамона. Далее Бисмарк воспользовался отредактированной депешей как основанием для антифранцузской пропагандистской кампании, рассчитанной как на общественное мнение внутри страны, так и за ее пределами.

Таким образом, стараниями Бисмарка политика Пруссии выглядела более агрессивной, чем хотел бы его законный повелитель. Тем не менее нельзя возлагать вину за войну исключительно на Пруссию. Французы начиная с марта 1869 г. давали понять, что они против кандидатуры Гогенцоллерна. 2–3 июля, когда известие об этом достигло Парижа, там отреагировали воинственно. Гюстав подытожил настроение Франции. Рынки «спокойны», но «…ты не представляешь себе, какое действие утренние новости оказали на публику, тем более на правительство… любой ценой не допустить, чтобы принца называли королем Испании, и чтобы не допустить этого, не остановятся даже перед войной с Пруссией. Никогда, говорят здесь, и это мнение императора, не будет более удобного случая начать войну на более популярной теме, чем эта».