"Ахтунг! Покрышкин в воздухе!". "Сталинский сокол" №1 - Евгений Полищук

Он не чувствовал никакого страха. «Какого черта, что случилось, Эрих, – по привычке заговорил он сам с собой вслух. – Зенитки, шальной снаряд в воздушном бою, какое это имеет значение сейчас. Прежде чем этот чертов самолет грохнет, надо развернуться на запад, отключить зажигание и перекрыть подачу топлива».

Через несколько минут дым и огонь исчезли. Он снял очки, и яркое солнце ударило в глаза. Земля пугающе приближалась, и совершалось это гораздо быстрее, чем ему хотелось. Трехлопастный винт заклинившего мотора оказался мощным тормозом, и самолет начал круто снижаться.

Нет, он не снижался, он угрожающе сыпался вниз. «Так можно самого себя загнать в могилу или при ударе потерять сознание, – подумал Эрих. – Нужно постараться сесть нормально. Вон там поле, кажется, это подсолнухи, достаточно большое… Туда… Прижимай его… Прижимай, Эрих… Как планер, на котором мать учила тебя когда-то летать».

Земля, казавшаяся с высоты плоской, спокойной, зашевелилась и ожила. Поле лежало перед ним изогнутыми рядами подсолнухов, поворачивающих свои головы вслед за солнцем. Земля уже совсем близко. Машина ее коснулась и по инерции понеслась по полю, подымая пыль и бросая в воздух стебли подсолнухов. Эрих бросил ручку управления и уперся руками в панель с приборами. Теперь он был готов ко всему: начнет самолет кувыркаться – он пригнет голову к коленкам, резко остановится – не ударится головой.

Ну вот, кажется, пронесло и на этот раз. Эрих отстегнул лямки парашюта и склонился над приборной панелью – строгий приказ требовал, чтобы пилот, покидая самолет при аварийной посадке, забирал с собой бортовые часы. Их не хватало в частях.

Эрих продолжал возиться с винтами, на которых держались часы, когда боковым зрением, через запыленное стекло фонаря, заметил какое-то движение рядом. Подняв голову, он обнаружил, что возле самолета стоит «бюсинг», а из его кабины выбираются два солдата в желтосером обмундировании. У немецких пехотинцев мундиры были серо-зеленого цвета, непроизвольно отметил он.

Когда солдаты приблизились к самолету, у Эриха зашевелились на голове волосы. Это были не немцы, а какие-то азиаты. До этого момента он был твердо уверен, что приземлился на территории, занятой немецкими войсками.

Солдаты поднялись на крыло и заглянули в кабину. Хартманн сидел свесив голову, и казалось, что он был без сознания. Недолго думая, они принялись вытаскивать его из самолета. Тут Эрих не выдержал и застонал. Солдаты его отпустили, о чем-то посовещались между собой, а потом, путая немецкие и русские слова, стали ему объяснять, что все, мол, «капут», война для него кончилась, он может не волноваться.

Эрих показал рукой на живот, давая понять, что он контужен и не может двигаться. Солдат сбегал к грузовику, принес брезент, и они с его помощью аккуратно затащили летчика в кузов.

Потом его повезли в деревню, там показали доктору. Поскольку Эрих продолжал изображать из себя контуженного, доктор ему поверил и приказал солдатам отвезти его куда-то в тыл.

И они поехали на восток. Один солдат сидел за рулем, а другой находился в кузове, охраняя Хартманна. Неожиданно с запада появился «Ю-87» и стал их быстро догонять. В тот момент, когда самолет уже был над ними, шофер резко затормозил. Сидевших в кузове бросило на кабину. Хартманн, сумевший оправиться первым, вскочил на ноги и со всей силы ударил солдата кулаком по голове. Тот безмолвно сполз на дно кузова.

Хартманн метнулся к заднему борту, спрыгнул на землю и кинулся в высокие подсолнухи, которыми было засажено большое поле неподалеку. Он бежал изо всех сил, ничего не разбирая перед собой и думая только об одном: не выдохнуться, не упасть. Через некоторое время он услышал треск винтовочных выстрелов и свист пуль над головой, но продолжал бежать, не останавливаясь. Вскоре все затихло.

Опомнился Хартманн в каком-то лесочке. Там он пролежал до ночи, а потом осторожно двинулся на запад. Следующий день он вновь пролежал в укрытии, а еще через день благополучно добрался до передовых окопов немецких войск. Его с перепугу обстрелял часовой, но, к счастью, он промазал.

Во время этого вынужденного скитания Хартманн увидел и осознал всю жестокость и тяжесть войны. Оказалось, что война совершенно по-разному воспринимается теми, кто воюет в воздухе, и теми, кто переживает ее ежедневные тяготы на земле.

За эти несколько дней он постарел на несколько лет.