Первая роза Тюдоров, или Белая принцесса - Филиппа Грегори

Прошло два года, прежде чем мы сумели зачать еще одного ребенка, и на этот раз наконец родился мальчик, который был так нужен моему мужу. Генрих приветствовал появление второго сына с таким восторгом, словно этот ребенок принес ему необыкновенное богатство и удачу. Всем, впрочем, уже давно стало ясно, что наш король очень любит, чтобы в его сокровищнице было как можно больше золота, но очень не любит с этим золотом расставаться; и на своего новорожденного сына, еще одно творение Тюдора, он смотрел так, словно это был только что отчеканенный золотой соверен.

— Мы назовем его Генрих, — объявил он, когда ему впервые дали подержать сына на руках — это произошло примерно через неделю после родов, когда он пришел меня навестить.

— Генрих — в твою честь? — спросила я, улыбаясь ему с постели.

— Генрих — в честь святого короля Генриха VI, — суровым тоном возразил он, и я поняла, что даже в эту минуту, когда, казалось бы, мы оба совершенно счастливы и наконец-то обрели взаимопонимание, он по-прежнему оглядывается через плечо, по-прежнему пытается всячески оправдать законность своего пребывания на троне. Генрих смотрел то на меня, то на мою кузину Мэгги с таким скорбным видом, словно это мы были в ответе за то, что старый король был заключен в Тауэр и там умер, и мы с моей кузиной невольно обменялись виноватыми взглядами. Впрочем, скорее всего, именно наши отцы вместе с дядей Ричардом были повинны в смерти Генриха VI; скорее всего, именно Ричард прижал подушку к лицу этого бедного невинного безумца, пока тот спал. Так или иначе, мы с Мэгги и впрямь были слишком тесно связаны с этой трагической историей, чтобы невольно ощущать некую собственную вину, — особенно когда Генрих назвал старого короля святым и сказал, что наречет своего новорожденного сына в его честь.

— Как тебе будет угодно, — легко согласилась я, — хотя он безумно похож на тебя! Такой же рыжий! Настоящий Тюдор.

Генрих рассмеялся.

— Ага, рыжий, как мой дядя Джаспер! — с удовольствием сказал он. — Что ж, будем молить Бога, чтобы Он дал этому малышу столько же удачи в жизни, как моему дяде.

Улыбка еще сияла на его лице, но я уже заметила, как вокруг его глаз собираются напряженные морщинки и взгляд у него уже успел перемениться — это был тот самый взгляд, которого я уже стала бояться: затравленный взгляд человека, которого преследуют неведомые страхи и призраки. Такой взгляд обычно появлялся у него перед тем, как он вдруг разражался яростными жалобами или взрывом недовольства. Этот взгляд, по-моему, появился у него за годы ссылки, когда он никому не мог доверять и опасался всех и каждого; когда в каждом послании из дома он получал очередное предостережение насчет происков моего отца. Кстати сказать, каждый, кто ему эти послания привозил, действительно мог оказаться убийцей.

Я кивнула Мэгги — она теперь не хуже меня разбиралась в чрезвычайно быстро меняющихся настроениях Генриха, — и она передала ребенка кормилице, а потом и сама присела с нею рядом, словно пытаясь спрятаться за ее необъятным теплым телом.

— У нас опять какие-то неприятности? — тихо спросила я.

Генрих яростно сверкнул глазами, словно именно я была виной очередной возникшей проблемы, потом взгляд его смягчился, и он, горестно качая головой, сказал:

— Да, я получил довольно странные новости. Отвратительные новости!

— Из Фландрии? — Собственно, я могла и не спрашивать: только упоминание о моей тетке-герцогине способно было заставить Генриха так хмурить брови. Год за годом она засылала в Англию своих шпионов, отправляла деньги мятежникам, весьма нелицеприятно высказывалась вслух обо всех Тюдорах, а меня и вовсе обвиняла в предательстве своего Дома.

— На этот раз нет, — сказал Генрих. — Но, пожалуй, это даже хуже происков герцогини… хотя, конечно, вряд ли можно вообразить что-то хуже этого.

Я молча ждала, когда он объяснит, в чем дело.

— Тебе мать что-нибудь говорила? — спросил он. — Это важно, Элизабет. Ты должна непременно сказать мне, если она что-то говорила.