Первая роза Тюдоров, или Белая принцесса - Филиппа Грегори

— Она была не то чтобы больна, — сказала я, — у нее просто не хватило сил, чтобы начать жить. И нормально развиваться. Она и умирала так, словно ей незачем бороться за жизнь; просто вздохнула и ушла.

Генрих снова опустил голову и прижался лицом к моим рукам, лежавшим на коленях. Я чувствовала, как сквозь мои пальцы просачиваются его горячие слезы. Невольно, желая его утешить, я наклонилась и крепко его обняла, словно хотела почувствовать его силу, хотела, чтобы и он мою силу почувствовал.

— Благослови ее, Господи, — сказал Генрих. — Ты прости меня, Элизабет, что в такую минуту я не был рядом с тобой. Поверь, я чувствую эту утрату гораздо сильней, чем тебе может показаться. Нет слов, чтобы выразить, как горько у меня на душе. Я знаю, ты считаешь меня не слишком хорошим отцом и мужем, но тебя и наших детей я очень люблю, гораздо больше, чем ты думаешь, и клянусь, что уж, по крайней мере, королем для них я буду хорошим и сохраню для моих детей королевство, а для тебя — трон. И ты вскоре увидишь, как этот трон унаследует наш сын Артур.

— Тише, — сказала я. Руки мои еще помнили, как внезапно обмякло тепленькое тельце Элизабет, и мне не хотелось искушать судьбу, говоря о будущем наших детей.

Генрих встал, я тоже поднялась, и он крепко меня обнял, прижимаясь щекой к моей шее; казалось, его успокаивает запах моей кожи.

— Прости меня, Элизабет! — снова вырвалось у него. — Вряд ли я имею право просить тебя об этом, и все же очень тебя прошу: прости!

— Ты — хороший муж, Генри, — заверила я его. — И отец хороший. И я знаю: в глубине души ты всех нас любишь. Я знаю: ты бы никогда не уехал, если б хоть предполагал, что мы можем потерять нашу девочку. И потом, ты так быстро примчался! Стоило мне послать за тобой, и ты в мгновение ока оказался дома.

Он чуть откинул голову назад и внимательно посмотрел на меня, чувствуя в моих словах подвох, но все же не стал отрицать, что от своих шпионов узнал о смерти дочери, а вовсе не из моего письма.

— Я должен знать все, что творится вокруг, — не пытаясь оправдаться, сказал он. — Только благодаря этому я и могу обеспечить нашу безопасность.

* * *

Миледи сама занималась похоронами маленькой Элизабет. Похороны были пышные. Малышку похоронили как принцессу, в часовне Эдуарда Исповедника[61]в Вестминстерском аббатстве. Архиепископ Мортон отслужил поминальную мессу, ему с тихим достоинством помогал епископ Вустерский — тот самый, что сказал мне с улыбкой, что «мальчик наконец-то возвращается домой». Я не смогла рассказать Генриху, как епископ улыбался в ту ночь, когда на холмах пылали сторожевые огни, оповещая всех о высадке самозванца. Я не смогла донести на священника, который с таким достоинством отпевал мое дитя. Сложив перед собой руки и низко опустив голову, я молилась во спасение души моей любимой Элизабет и знала, что она, несомненно, уже раю, а я осталась здесь, на земле, наедине со своим горьким горем.

Мой старший сын Артур — он всегда был самым умным и чутким из всех моих детей — осторожно просунул мне в ладонь свои пальцы, хотя теперь он был уже большой мальчик, ему исполнилось девять лет, и прошептал:

— Не плачь, матушка. Ты же знаешь, что Элизабет теперь в раю вместе с нашей дорогой бабушкой. Она наверняка попала прямиком в рай.

— Да, конечно, я знаю, — ответила я, смаргивая с ресниц слезы.

— И потом, у тебя по-прежнему есть я.

Я проглотила горький комок, застрявший в горле, и кивнула:

— Да, ты у меня по-прежнему есть.

— И я всегда буду с тобой.

— Это очень хорошо. — Я улыбнулась ему. — И я очень-очень этому рада, Артур.

— И может быть, на этот раз у тебя снова родится девочка.

Я прижала сына к себе.

— Девочка или мальчик, но место Элизабет уже никто больше занять не сможет. Неужели ты думаешь, что если бы я потеряла тебя, то не слишком расстроилась бы, потому что у меня есть еще и Гарри?

Глаза Артура тоже были полны слез, но, услышав мои слова, он рассмеялся:

— Нет, конечно! А вот Гарри как раз именно так бы и подумал. Он бы счел это очень даже хорошей заменой.