Серебряный век в нашем доме - Софья Богатырева

(Актуально звучит в наши дни, особенно там, где насчет “эстетизма и эротизма – в искусстве” и “общедоступности науки”, не так ли?)

Размышления в “Книжке” соседствуют с наблюдениями: поэт складывает их “на потом”, копит материал для будущих сочинений. Удивительно, как много прозаических произведений эмигрантского периода выросло из заметок, внесенных в записную книжку! В 1926 году в Париже Ходасевич опубликует статью “Цитаты”, а в апреле 1932-го закончит расширенный ее вариант под названием “Кровавая пища”, где прозвучит безжалостный вывод: “В известном смысле историю русской литературы можно назвать историей изничтожения русских писателей”^[277]. Зерно статьи – в “Записной книжке”. На страничке, лаконично озаглавленной “Позор” (“позор”, заметим, без восклицательного знака, то есть не эмоциональный возглас, а трезвая оценка, констатация факта), почти буквально записаны те же слова в конце перечня имен русских поэтов и писателей с трагической судьбой. “История русской поэзии (м.б., вообще литературы) есть история уничтожения русских писателей”^[278]. И – горестный вздох, завершающий спор с самим собою: “Нет, это явление национальное…” Благодаря этой недатированной записи мы узнаем, что идея статей возникла скорее всего еще в 1921 году, и уж никак не позднее начала 1922-го – размышления о судьбе творцов русской поэзии и прозы не оставляют В.Ф. В отличие от остальных этот листок исписан вдоль и поперек: Ходасевич вновь и вновь к нему возвращается, вносит в реестр новые имена, пришедшие на память, они не умещаются на странице – книжица-то маленькая! – их приходится втискивать между строк, вписывать наискось, сокращать. Видно, что делалось это не в один день: меняется цвет чернил, изменяется даже почерк – то достаточно крупный и разборчивый, то бисерный. Обращаясь к мартирологу, поэт спешит, не перечитывает написанное, некоторые имена повторяются. Пройдет несколько лет, и большую часть мы встретим в первой из статей на эту тему, в “Цитатах”, где мысль, высказанная в “Записной книжке”, будет развита и аргументирована. Список изничтоженных пополнится именами новых жертв, но в то же время станет короче: в нем останутся лишь самые трагические судьбы. Представления о преследовании за десять лет ужесточились, и тем, кто “всего лишь” бедствовал, как Златовратский, или искал убежища за границей, как Бальмонт, места в перечне не нашлось.

Долгая жизнь была суждена не одной этой записи. Из фразы “Царенка Алексея рядили матросиком…” и замечания о том, что “Луначарский – великолепный чтец”, возникли значительные эпизоды “Белого коридора”. Простодушный дьякон из Бельского Устья, которому в “Записной книжке” принадлежат великолепные реплики, одна из них на политическую тему: “Николай Второй удалил из армии Михаила Александровича «как контрреволюционера»”, другая – на житейскую: “Благоприятнейшая девица Мария Сергеевна. Красоты неописуемой и не ест ничего: вот невеста” – явился читателям в 1935 году в очерке “Поездка в Порхов”.

Общий настрой “Книжки”, несмотря на встречающиеся там бытовые зарисовки, – возвышенно-приподнятый, даже торжественный, размышления о жизни и смерти, о законах творчества преобладают в ней: “Плоть, мир окружающий: тьма и грубость. Дух, вечность: скука и холод. Что же мы любим? Грань их, смешение, узкую полоску, уже не плоть, еще не дух (или наоборот): т. е. – жизнь, трепет этого сочетания, сумерки, зори. 1921, 2.VI”^[279].

Умиротворения и расслабленности там нет и в помине, Ходасевич ни с чем не смирился и ничего не принял, как ни велико было искушение: