Петр Окаянный. Палач на троне - Андрей Буровский

Тупик

28 января 1725 года умер царь, которого и в Российской империи, и в СССР полагалось считать великим государственным деятелем, великим реформатором, великим полководцем, великим создателем новой, великой России. И не успел остыть его труп, как новоиспеченное государство, провозглашенная только в 1721 году Российская империя оказывается в совершеннейшем тупике. Может быть, самое яркое этому подтверждение — это династический тупик. Совершенно непонятно, кого возводить на престол после смерти «великого реформатора»!

По указу Петра «О престолонаследии» от 5 февраля 1722 года, император Российской империи сам должен был назначать себе наследника и преемника. Вроде бы перед смертью Петр I пытался воспользоваться этим правом. Еще и сегодня можно видеть грифельную доску, на которой рука первого российского императора начертала «Отдайте все…» и косой росчерк сверху вниз — Петр не удержал в руках куска грифеля, не смог начертать имени своего преемника.

По мнению Н. И. Костомарова (вообще-то всегда очень точного и объективного в своих оценках), в лице Петра I умирал монарх, который «как историческая личность представлял собой своеобразное явление не только в русской истории, но и в истории человечества»^[81].

«В страшных страданиях физических, с полным признанием человеческой слабости, с требованием подкрепления свыше, подкрепления религиозного, умер величайший из исторических деятелей», — вторит ему С. М. Соловьев^[82].

Почти современный писатель Н. Дубов тоже высказывается о смерти Петра как о высокой трагедии: «Рухнул великан, и рука, которая, играючи, махала топором, кузнечной кувалдой, держала корабельный штурвал, ворочала пушки, не удержала грифеля. «Отдайте все…» — последней натугой нацарапала она и упустила грифель»^[83].

Таков обычный стиль высказываний, звучащих уже третье столетие. Стало своего рода интеллектуальной традицией угадывать — а кого мог бы назвать Петр, чье имя он хотел вписать, да не успел?!

Н. М. Костомаров думает даже, что Петр мог бы воспитать внука Петра Алексеевича как сына и таким образом выйти из династического тупика. Для того, мол, и нужен был Указ о престолонаследии — чтобы при «назначении» наследника можно было «прыгнуть» через целое поколение в династии.

Диссонансом в этом хоре звучит высказывание не историка, не философа, а писателя, А. А. Бушкова: «Печальный итог в том и состоит, что сам Петр не мог не понимать: наследство оставить некому! Супружница Екатерина глупа, распутна и откровенно спивается. Елизавете всего шестнадцать. Внуку Петру Алексеевичу десять. Молодые племянницы Анна и Екатерина замужем за иностранными князьками… Племянница Прасковья умом не блещет. НАСЛЕДНИКА НЕТ. Чье имя ни напиши — он или она неминуемо станут игрушкой в руках приближенных — казнокрадов, мотов, озабоченных лишь собственным преуспеянием… Не мог Петр этого не понимать. Прекрасно знал. А потому — нет никакой загадки. «Завещание», можно ручаться, осталось недописанным не потому, что холодеющей руке не хватило какой-то минуты. Петр, несомненно пытавшийся предугадать ход событий после своей смерти, попросту осознавал: называть чье-либо имя бесполезно. Потому что не будет продолжателя»^[84].

Мнение А. Бушкова хоть и косвенно, но подтверждает такой мощный исследователь эпохи, как В. В. Мавродин: «Но он был болен, и не только телом, но и душой. Чувствовалась безмерная усталость. Все один и один. За всем следи, обо всем подумай, каждого проверь, а не проверишь — и лучший друг окажется казнокрадом, лихоимцем, себялюбцем. Петр все чаще опускал руки, становился вял, задумчив. Окружающие видели в глазах царя усталость и столь чуждое ему раньше безразличие ко всему, а порой и тоску. Петр испытывал неудовлетворенность всем сделанным, чувствовал собственное бессилие и невозможность завершить осуществление своих обширных замыслов»^[85].

В сущности, А. А. Бушков и В. В. Мавродин сказали почти одно и то же, хотя и разными словами: в последние месяцы, быть может, и годы Петр ощущал бессмысленность, бесперспективность того, что он сделал за свою не очень-то длинную жизнь. Усталым, скучным, «чрезмерно усталым» стал человек всего 52–53 лет. Возраст, конечно, не юношеский, но не только сегодня, и в те времена тоже — никак не возраст дряхлости и приближения к смерти.