Солдат. Политик. Дипломат. Воспоминания об очень разном - Николай Егорычев

Весной 1971 года я рискнул напомнить руководству СССР о себе в связи с XXIV съездом партии.

Брежнев, который смертельно боялся повторения нового «октябрьского пленума», особенно тщательно оберегал право на бесконтрольность политбюро. Его опасения зашли так далеко, что на съезд не были приглашены те члены ЦК КПСС, которые не были избраны делегатами XXIV съезда КПСС.

Я послал телеграмму с просьбой разрешить мне выехать из Дании в Москву на съезд, так как, будучи членом ЦК, имел право на получение мандата с правом совещательного голоса.

Дня через два получил резкий ответ за подписью министра иностранных дел А. А. Громыко, что мне надлежит быть в Дании в период съезда.

Позже я узнал, что когда Брежневу доложили о моей телеграмме, то он заявил, что нечего, мол, ему делать на съезде, пусть остается в Дании, и вообще-то надо разобраться, кто ввел эту практику приглашать на съезды не избранных делегатами членов ЦК. Разобрались. Доложили. Оказалось, что эту практику ввел Владимир Ильич Ленин, который обосновывал ее тем, что на съездах отчитывается Центральный комитет партии, а посему все члены ЦК должны присутствовать.

Примерно через неделю после первой телеграммы получаю вторую – снова за подписью Громыко, но составленную уже совершенно в другом тоне, не приказном, а товарищеском. Как бы то ни было, но я вынужден был остаться. После этого я особенно явственно стал ощущать себя заключенным в «золотую клетку»…

Никогда раньше в состав ЦК не избирали такого количества лично преданных генсеку людей, его советников, помощников и даже родственников, как это произошло на XXIV съезде КПСС! Им-то он доверял и все повторял: «Не трогайте никого. Пусть работают!» И они работали… Народ все это видел, давал правильную оценку, возмущался. Страна тем временем сползала на грань экономического, а теперь стало очевидно – и политического кризиса. Авторитет партии в стране падал…

На работе в посольстве я чувствовал себя нужным и полезным. Был свободен от необходимости излияния своих чувств в адрес Брежнева.

Однажды на съезд Компартии Дании приехал И. В. Капитонов. Как оказалось, он имел дело и ко мне лично – привез предложение Брежнева «о перемирии». Но мой дурной характер снова дал о себе знать. Уже при прилете на аэродроме Капитонов говорит мне:

– Я был у Брежнева. Нам надо поговорить.

Выбрали время. Я пригласил его в сад:

– Нет, не здесь.

Поехали в лес. В лесу состоялся такой разговор:

– Я был у Брежнева. Он тебя ждет.

– Раз ждет, пусть приглашает. Самолеты в Москву летают почти каждый день. Пригласит – я тут же прилечу. Но извиняться не буду. Мне не в чем каяться.

Я не хотел ехать в Москву. Там все стало как при Сталине: Устав и новую Программу приняли, а жить по ним не хотели. Я не мог идти в эту команду.

На уговоры я не поддался и не жалею. Всегда трудно отстаивать свои убеждения и принципы. Зато, если сумеешь их отстоять, обретаешь такие бесценные вещи, как уважение людей и уважение к самому себе. Думаю, именно поэтому спустя двадцать лет я был удостоен чести быть избранным делегатом на XIX партконференцию от родной мне Московской партийной организации.

Через год работы послом во время моего отпуска Громыко вызвал меня для беседы. Андрей Андреевич упрекнул меня в том, что я мало даю информации, хотя я знал, что из маленькой Дании мы даем информации не меньше, чем из любой средней европейской страны. И я сказал Громыко об этом.

– Вы меня не понимаете, – сказал Громыко.

– Я вас хорошо понимаю, Андрей Андреевич, – ответил я. – Однако неправдивой информации, которую ожидают в Центре, от меня не будет. А вы решайте, оставлять меня послом или нет.

Громыко помолчал немного, а затем мы перешли к другим вопросам. Речь же шла о том, что мы никогда не писали в Москву, «с каким восторгом и одобрением» вся Дания реагировала на очередное выступление нашего Генерального секретаря.

Еще один пример моего «упрямства» связан с моим другом Мстиславом Ростроповичем. Он уехал за границу, когда я уже работал в Дании.

Однажды, будучи в Москве, я зашел к Ю. В. Андропову: