Запретная правда о русских. Два народа - Андрей Буровский

Герцен – западник и социалист… Но стоит ему выехать на Запад, и он приходит в ужас от тамошнего «мещанства» – слово это используется в самом ругательном смысле, как символ самодовольного и ограниченного человека, живущего одними материальными ценностями. А мужики в России кажутся Герцену готовыми социалистами, только сами они этого пока не понимают.

Уже в начале XIX века возникает царство русской утопии – явление поразительно мощное и, как ни странно, жизнеспособное. Возникает оно в среде и европейцев, и туземцев, у туземцев даже чуть пораньше: за два поколения до декабристов Пугачев и его приспешники хотят быть «анаралами Графчернышевыми» – чтобы все было одновременно и как в европейской России, и как в туземной.

Верноподданнейший министр Алексей Константинович в чем-то главном мыслит не только так же, как Герцен, но и так же, как восставшие казаки-самозванцы… Любопытно!

Сейчас модно считать, что Россия перед Катаклизмом была европейской страной, хотя во многом и специфичной. Считается, что только кучка каких-то сбесившихся личностей хотела прыжка в утопию и что только законченные коммунисты могут считать большевизм или народовольчество чем-то естественным для России.

Не хочу сойти за «красного» и потому сошлюсь на человека, у которого побольше моего заслуг в белом движении – на сына знаменитого историка С.Г. Пушкарева, главу Народно-Трудового Союза российских солидаристов, Бориса Сергеевича Пушкарева:

«Октябрьская революция у нас произошла не на пустом месте. Идейно она готовилась чуть ли не сто лет, начиная… с декабриста Пестеля, чей образ желаемого будущего был весьма тоталитарным. И уж несомненно психология большевизма утверждалась у нас с шестидесятых годов прошлого века» [120. С. 325].

Н.А. Бердяев полагал, что перенос столицы из Петербурга в Москву очень символичен – восстанавливается многое, что было характерно для московского периода русской истории. Осмелюсь лишь в одном дополнить Николая Александровича: тут идет не только возвращение к каким-то прошлым, уже отжившим идеям. Происходит слияние двух одновременных цивилизаций.

«Интеллигенция наша дорожила свободой и исповедовала философию, в которой нет места для свободы; дорожила личностью и исповедовала философию, в которой нет места для личности; дорожила смыслом прогресса и исповедовала философию, в которой нет места для смысла прогресса; дорожила справедливостью и всякими высокими вещами и исповедовала философию, в которой нет места для справедливости и ни для чего высокого. Это сплошная, выработанная всей нашей историей, аберрация^[17] сознания» [121. С. 20].

Вряд ли можно доказать, что в истории России была абсолютно неизбежна попытка воплотить в жизнь любую из утопий и попытаться построить насквозь искусственное общество. Но ведь и «аберрация сознания» выработана «всей нашей историей»… Ну пусть не всей, сто двадцать лет – тоже немало.

Только почему же аберрация? Совместить ценности двух цивилизаций русскому европейцу Бердяеву кажется не только невозможным, но и просто несусветной глупостью. Но это только его мнение – для миллионов людей мир выглядит совсем иначе.

Да, в России начала XX века были «Вехи» – но какой процент интеллигенции был сторонниками «Вех», а какой – против? Стоило этой книге попасть на прилавки – и поднялся многоголосый вой, прямо какой-то шабаш!

«Мерзейшая книжица за всю историю русской литературы», – писал Горький.

Кадет Милюков – вовсе не единомышленник и партайгеноссе Горького, но он поехал в лекционное турне по России, чтобы «опровергнуть «Вехи».

Мережковский в религиозно-назидательном стиле «обличал» авторов «Вех» – они «соблазняют малых сих» (правда, в чем соблазн – не объяснил).

Общество распространения технических знаний вынесло резолюцию со словами: «продукт романтически-реакционного настроения».

Это еще ничего! «Духовный маразм», «подгнившие вехи», «плоская, недостойная книга», «нестерпимое зловоние реакции», «ядовитые семена» – это все из отзывов на «Вехи».

Черносотенцы орали про «козни злобесного Бердяева», а Ленин разразился картавыми воплями про «энциклопедию либерального ренегатства».

По особому сборнику, направленному против «Вех», выпустили такие разные партии, как кадеты и эсеры.

Причем никто из «оппонентов» не спорил с «Вехами» по существу. Для интеллигенции важно было не прочитать сборник и выработать собственное отношение, а «занять позицию» – то есть присягнуть ордену «своих».

Европейцы – но в чем-то мыслят как туземцы.

Утопия примиряла две России. Это было некое «третье состояние», в котором находилось свое место и для русских европейцев, и для туземцев.

Кто чего хотел?

Нынче все так полюбили царскую Россию и династию Романовых, что просто неприлично сказать вслух, напомнить общеизвестное – а ведь свергнуть ее хотели решительно все… Ну, почти все. Инородцы не любили ее, как «тюрьму народов». Черная сотня – как государство, где правят инородцы. Рабочие – как государство, в котором их не ставят ни в грош и всячески унижают. Буржуазия – как государство, в котором будь ты хоть миллиардер – а оставаться тебе навсегда выскочкой и нулем, презираемым аристократией. Крестьяне – как государство помещиков. Помещики – как государство, которое мало поддерживает помещиков.

Интеллигенция (почти все) и дворяне (большинство) как государство, в котором нет свободы и где не допускают до власти таких замечательных людей, как они.

В сущности, все политические силы, какие только были в государстве Российском к началу XX века, хотели социальной революции, хотя и по разным причинам. Мне уже доводилось показывать в других книгах: сторонников у царского режима почти не было [122].

Даже силы, которые сегодня кажутся лояльными, чуть ли не охранительными (например, правые кадеты, любившие одновременно и либеральную идею, и царя-батюшку), в те времена вовсе не считали себя и не считались другими такими уж лояльными царизму. Ведь даже для того, чтобы воплотить в жизнь программу правых кадетов, нужно было самым коренным образом переделать, изменить до полной неузнаваемости все русское государство.

Итак, все были радикалами, все хотели перемен – но только разных, в разном направлении. И что характерно, совсем разных вещей хотели русские европейцы и русские туземцы.