Запретная правда о русских. Два народа - Андрей Буровский

В том же гареме Кошкарова «одевались все, конечно, не в национальное, но в общеевропейское платье», а в случае проступка девушку возвращали в ее семью, и в ВИДЕ НАКАЗАНИЯ ей было «воспрещено носить так называемое барское (европейское) платье».

Девушки в этот гарем доставлялись, разумеется, из числа крепостных – из рядов «народа». Попадая в гарем, они как бы возвышались до «европейской» среды, а за проступок низвергались обратно, в необразованную народную толщу.

Логично: если мальчиков в наказание заставляют одеваться в русскую одежду, то и сарафан становится позорной одеждой.

Но к этой мысли постепенно приучают и туземцев. То есть сами туземцы, уж наверное, до такого никогда не додумаются – они мыслят в совершенно других категориях. И европейцы с ними никогда не станут обсуждать ни судеб России, ни тяжких проблем взаимоотношения с Европой. Но стоит человеку чуть-чуть подняться над туземной деревней, и даже сам механизм «возвышения» уже показывает ему – Россия, Русь неполноценна.

Так же, как плыла крыша у русского дворянина XVIII века, в XIX столетии множество полутуземцев начинают искренне считать свою страну дикой и глупой, а русский народ – сборищем дегенератов. Вплоть до блистательно описанного Достоевским устами лакея с говорящей фамилией Смердяков:

«– А когда неприятель придет, кто нас защищать будет?

– Да и не надо вовсе-с. В двенадцатом году было на Россию великое нашествие императора Наполеона французского, отца нынешнему, и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки-с» [114. С. 205].

Лакейские бредни? Да. Правда, примерно те же мысли высказывал Чаадаев, а порой и Герцен… В более литературной форме, конечно, покрасивее, но в этом ли главная соль?

Кто тут европейцы и туземцы?

И еще один загадочный вопрос: кто тут европейцы и туземцы?!

Помещик, разоряющий крепостного предпринимателя, искренне верит, что он европеец, а как раз Николай Шипов – туземец. Не очень понятно, правда, как именно помещик должен его перевоспитывать и цивилизовывать. Сердиться на то, что «туземец» его превосходит, и мстить ему за это – как-то неубедительно получается.

Дядюшка Терпигорева, «Скурлятов» – тоже, наверное, европеец: французские книги в библиотеке, французская кухня, конный завод… Правда, своего крепостного дядюшка выманивает из Петербурга с хитростью совершенно азиатской. И расправляется с ним с жестокостью восточного владыки.

«Степанкин сын» доверчив, как европеец, – привык в своем Петербурге, что если взрослый дядя что-то обещал – значит, исполнит. Не понимает он восточной хитрости, прямолинейный болван.

К тому же интересно – а что бы делал дядюшка Скурлятов, не будь у него имения и этих сотен людей, обеспечивших ему безбедную, бездумную жизнь? Судя по рассказам автора – решительно ничего он не умеет и не знает.

И тут «Степанкин сын» имеет огромное преимущество – он-то обладает природными талантами и способен сделать карьеру специалиста. Он может стоять перед миром один на один и не пропасть – независимо от наследства, от положения в обществе, даже от денег – он их способен заработать.

Один из этих двоих услышал могучий зов Европы и отозвался на него – и это совсем не Скурлятов.

Когда Пушкин умирал, возле его квартиры стояла толпа в несколько сотен человек. В этой толпе было немало дворовых девок, кучеров, дворников, лакеев. Хотя бы часть из них были грамотны, читали Пушкина и понимали – кто умирает. Дантес, может быть, и не понимал. М.Ю. Лермонтов, по крайней мере, думал, что: