Запретная правда о русских. Два народа - Андрей Буровский

Уездный телеграфист беден и зашуган; бедного фельдшера даже и полноценным-то интеллигентом не считают. И они, и даже мелкий чиновник могут быть несравненно беднее хуторянина, купца или оборотистого подрядчика. Студент настолько беднее иного крестьянина, что если мужик его накормит – сделает доброе дело.

Но все они смотрят на мужика тем же нехорошим взглядом колонизатора, и чем «сиволапое дурачье» лучше «бесхвостого павиана», мне, право же, трудно понять.

Россия, Русь – это только их страна! И когда в огне Катаклизма исчезла их Русь, Русь европейцев, они таки поняли, что «Русь слиняла в два дня… Поразительно, но она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей… остался один подлый народ» [57. С. 5]. А этот «подлый народ» кто? Не русские?

Российская империя, а потом СССР справедливо гордились, что в них не было бытового расизма. Но поразительное дело! К концу просвещенного XIX века в речах русских европейцев начинает сквозить самый натуральный расизм, причем по отношению к своему же собственному народу.

«Перед присутствием по воинской повинности стоял низенький человек с несоразмерно большим животом, унаследованным от десятков поколений людей, не евших чистого хлеба, с длинными вялыми руками, снабженными огромными черными и заскорузлыми кистями. Его длинное неуклюжее туловище поддерживали очень короткие кривые ноги, а всю фигуру венчала голова… Что это была за голова! Личные кости были развиты совершенно в ущерб черепу, лоб узок и низок; глаза, без бровей и ресниц, едва прорезывались; на огромном плоском лице сиротливо сидел крошечный круглый нос, хотя и задранный вверх, но не только не придававший лицу выражения высокомерия, а, напротив, делавший его еще более жалким; рот, в противоположность носу, был огромен и представлял собой бесформенную щель, вокруг которой, несмотря на двадцатилетний возраст Никиты, не сидело ни одного волоска…

– Обезьяна, – сказал полненький живой полковник, наклоняясь… к члену земской управы, – совершенная обезьяна.

– Превосходное подтверждение теории Дарвина, – согласился член управы, на что полковник одобрительно промычал и обратился к доктору.

– Да что, конечно, годен! Парень здоровый, – сказал тот.

– Но только в гвардию не попадет, ха-ха-ха! – добродушно и звонко закатился полковник» [58. С. 130].

Таковы же многие оценки из «Окаянных дней» И.А. Бунина. Порой просто страшно читать: «Голоса утробные, первобытные. Лица у женщин чувашские, мордовские, у мужчин, как на подбор, преступные, иные прямо сахалинские. Римляне ставили на лица своих каторжников клейма: «Cave furem^[6].» На эти лица ничего не надо ставить – и так все видно» [59. С. 35].

И далее в том же духе: «Какие-то мерзкие даже по цвету лица, желтые и мышиные волосы» [59. С. 43]. «Все они (эти лица. – А. Б.) резко отталкивающие, пугающие злой тупостью, каким-то угрюмо-холуйским вызовом всему и вся» [59. С. 63]. «Глаза мутные, наглые» [59. C. 78].

Это он исключительно о красных? Не совсем… Если в повествовании Бунина появляется студент – то это не «сахалинский тип», а изможденный, сжигающий сам себя фанатик. Его скорее жаль, этого нелепого юношу. Ни одного слова, где восприятие любых «русских европейцев», даже Ленина и Троцкого, выглядело бы по-колонизаторски, в духе «павиана бесхвостого».

Пишет и о «глупости, невежестве» образованных людей, проистекавших «не только от незнания народа, но и от нежелания знать его» [59. С. 56]. Пишет о том, что русские европейцы «страшно равнодушны были к народу во время войны, преступно врали о его патриотическом подъеме даже тогда, когда и младенец не мог не видеть, что народу война осточертела» [57. С. 57].

Но все это – про ошибки, глупости, нелепости. «Свои» не вызывают дрожи омерзения. У них не бывает мутных глаз, ни у одной интеллигентной барышни не может быть волос мышиного цвета.

А вот крестьянские повстанцы на Украине, ведут войну с красными, разрушили железную дорогу и прервали связь с Киевом: «Плохо верю в их «идейность». Вероятно, впоследствии это будет рассматриваться как «борьба народа с большевиками» и ставиться на один уровень с добровольчеством… А все-таки дело заключается больше всего в «воровском шатании», столь излюбленном Русью с незапамятных времен, в охоте к разбойничьей вольной жизни, которой снова охвачены теперь сотни тысяч отбившихся, отвыкших от дому, от работы и всячески развращенных людей» [59.С. 88].

В общем, если интеллигент примыкает к Добровольческой армии Краснова – это светлый подвиг, и дело тут никак не в «охоте к разбойничьей вольной жизни», которой «охвачены отбившиеся от дому, от работы и всячески развращенные люди». Но если то же самое делает крестьянин – бросает дом и работу и идет воевать с большевиками – это уже не герои, а разбойники и воры.

Иван Бунин объясняет: «Есть два типа в народе. В одном преобладает Русь, в другом – Чудь, Меря» [59. С. 56]. Как всегда в таких случаях, возникает вопрос: а как их различать, Русь и Мерю? По цвету глаз? По форме половых органов? В ком конкретно Русь, а в ком Меря? Надо ли сравнивать форму их черепов, носовые хрящи или состав крови? Was noch? Извините, невольно заговорил по-немецки – очень уж вспомнился Геббельс.

Но как бы ни разделять «Русь» и «Чудь», по каким бы признакам – все равно ведь расизм получается.