Напрасные совершенства и другие виньетки - Александр Жолковский

Литература полна всякого рода двусмысленных улыбок. У Пушкина —

И может быть на мой закат печальный

Блеснет любовь улыбкою прощальной.

А у Вертинского —

И затаив бессилье гнева,

Полна угроз,

Мне улыбнулась королева

Улыбкой слез.

Тут и слезы, и гнев, и его бессилье, и угрозы, и, главное, затаивание, то есть подавление, сублимация. Сама улыбка слез может восходить к знаменитой формуле Гоголя, озиравшего жизнь “сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы”.

Пастернак, в стихах к собрату, праздновавшему свое пятидесятилетие в подсоветских условиях, писал:

Что мне сказать? Что Брюсова горька

Широко разбежавшаяся участь?

Что ум черствеет в царстве дурака?

Что не безделка – улыбаться, мучась?

После юбилея Брюсов не прожил и года.

У Ахмадулиной пушкинская прощальная улыбка становится уже откровенно предсмертной и притом сознательно примеряемой и заучиваемой:

Это я – мой наряд фиолетов,

я надменна, юна и толста,

но к предсмертной улыбке поэтов

я уже приучила уста.

Да и сама поза подается с печальной иронией.

Эмблемой улыбки наперекор смерти стала в начале пятидесятых годов последняя фотография приговоренного к казни греческого коммуниста Никоса Белоянниса, снявшегося с улыбкой на лице и красной гвоздикой в руке. Она была широко растиражирована в печати и прославлена сделанным по ней графическим наброском Пикассо.

Знаменита своей двусмысленностью улыбка леонардовской Джоконды. Среди объяснений ее неуловимости есть гипотеза о ее бисексуальной подоплеке – перед нами как бы автопортрет художника-андрогина в женском обличье. Правда, тогда улыбка эта не столько принужденная, сколько, наоборот, прячущаяся. В любом случае, налицо опять затаивание, подавление.

Двусмысленна улыбка, издавна вчитываемая в лицо Великого Сфинкса и призванная транслировать его многообразно двоякую культурную принадлежность – египетскую и греческую, двоякую половую сущность – мужскую в египетском варианте, женскую в греческом, двоякую биологическую природу – человеческую и животную, и, наконец, его вековую таинственность и как древнеегипетского памятника, и как мифологической задавательницы неразрешимых загадок у греков.

Максимальный улыбчатый эффект из всего этого богатого потенциала извлечен, наверное, в английском пародийно-романтическом стихотворении (известном в нескольких вариантах):

The sexual life of the Camel,

Is stranger than anyone thinks.

In moments of amorous passion

He frequently buggers the Sphinx.[83]

But the Sphinx’s posterior passage[84]

Is clogged[85]with the sands of the Nile.[86]