Воспоминания великой княжны. Страницы жизни кузины Николая II. 1890-1918 - Мария Романова

В этом письме Дмитрий писал, что как только начнется судебное разбирательство и начнутся допросы, его спросят о мотивах, которые заставили поднять руку на Распутина. Но так как все они поклялись не давать никаких объяснений, он, Дмитрий, предложил отказаться от ответов на вопросы, а затем застрелиться. Он считал, что таким действием он оправдает себя в глазах императора. Не знаю, дошло ли вообще до монарха это письмо.

Мой отец видел гораздо яснее, чем мы, молодые, серьезность положения. Его отношение к случившемуся было осторожным, лишенным всякого энтузиазма. Он признавал, что Дмитрием и Юсуповым двигали патриотические мотивы, но утверждал, что их поступок был опасным и необдуманным со всех точек зрения. Это деяние, как ему виделось, только углубило пропасть, отделяющую царскую семью от России, и убийство, спланированное Юсуповым, в котором участвовал Дмитрий, пусть даже только номинально, было, по мнению моего отца, и напрасным, и ужасающим.

Он считал, что у Юсупова были достаточные средства, которые позволяли ему выбрать другой, более подходящий способ избавиться от Распутина, и винил Юсупова в том, что тот вовлек Дмитрия в участие в этом деле, которое принесет им такую отвратительную, дурную славу.

К тому же мой отец полагал, что императрица под влиянием своего недавнего горя станет более консервативной и реакционной и будет еще решительнее противиться малейшим уступкам общественному мнению.

Он боялся, что никакой совет не возымеет сейчас никакого действия. Действительно, и она, и император, совершенно отдалившись сейчас ото всех, принимали у себя исключительно приверженцев Распутина. Его тень накрывала его жертвы – царскую чету, по-прежнему воздействуя на их мысли и намерения.

Одно время по просьбе некоторых членов семьи мой отец взял на себя ответственность сказать императору, что он думает о сложившейся ситуации, и попытался нарисовать реальную картину, без прикрас. Но император, несмотря на уважение, которое он питал к своему единственному живому дяде и сыну Александра II, был недоверчив. Он продолжал видеть все в другом свете, а именно в том, как это было представлено эгоистичными интриганами, приверженцами Распутина, плетущими интриги при деградирующем дворе. Это было безнадежно.

В тот день был сочельник. Как и в предшествующие годы, для моих еще совсем маленьких единокровных сестер в бальной зале была установлена и украшена прекрасная елка.

Отец прервал нашу горестную беседу и напомнил, что пора подумать о детях – ведь они с таким нетерпением ждали праздника. Мы поднялись наверх в столовую, где моя мачеха в окружении своих детей от первого и второго брака разливала чай.

Странная это была компания. Старшая сестра княгини Палей, Л.В. Головина, и одна из ее дочерей были искренними и фанатичными сторонницами Распутина; в этом же лагере был и старший сын моей мачехи А.Е. Пистолькорс, женатый на сестре мадам Вырубовой. Одна из дочерей княгини Марианна Зарникау, напротив, была очень дружна с Дмитрием и поэтому оказалась в противоположном лагере. И вот всего лишь несколько дней спустя после убийства Распутина все эти люди собрались за одним столом с отцом и сестрой одного из заговорщиков, покушавшихся на его жизнь. Атмосфера была напряженная и мрачная до чрезвычайности. Тщетно моя мачеха предлагала новые темы для разговоров; все были вежливо безразличны. Мои бедные маленькие единокровные сестрички, чувствуя в воздухе далеко не праздничное настроение, с тревогой всматривались в окружавшие их лица. Наконец, чтобы положить конец этой тягостной сцене, мой отец встал, чтобы зажечь огни на елке.

На следующий день я пошла проведать свою тетю, великую княгиню Марию. Умная, полная энергии и инициативы, она не пользовалась благосклонностью двора, боявшегося ее независимости и довольно острого языка.

В то время она была единственной великой княгиней, которая любила и умела развлекаться. Она собирала вокруг себя не только местную элиту, но и дипломатов и иностранцев, приезжающих в Петроград. Они уважали ее за ум и были очарованы ее обаянием.

В этот раз она приняла меня даже с еще большей, чем обычно, теплотой и с характерной для нее горячностью объявила, что полностью на стороне Дмитрия.

Наказания, по ее словам, были абсолютно несправедливыми и вызвали широкое негодование. Только на одного Дмитрия, наименее виновного из всех, пало единственное значительное наказание. Юсупов был просто сослан в свое имение; другие остались безнаказанными.

Никто из нас теперь не мог проникнуть во дворец, поэтому она предложила, чтобы мы составили семейное ходатайство к императору с просьбой простить Дмитрия или, по крайней мере, смягчить суровый приговор.

Я восприняла это предложение с воодушевлением. Тогда мы и составили черновик, который я должна была показать своему отцу. Но сначала по пути я заехала повидать ее старшего сына великого князя Кирилла. И он, и его жена всегда очень любили Дмитрия. Они с еще большей горячностью выразили свое осуждение действиям двора по отношению к брату. Я возвратилась в Царское Село. Весь день, не обращая внимания на плеврит и сильную лихорадку, я ездила в открытой машине, а погода была очень холодной.

Когда я вернулась в Царское Село, то, к своему удивлению и к удивлению моей семьи, нашла там толстый конверт, надписанный рукой императрицы, который привез курьер.

Открыв его, я нашла письмо и маленькую деревянную иконку чудотворного явления Богородицы. Я не помню точно, какими словами было написано письмо, но помню его смысл. Императрица хотела выразить, что мысленно она совершенно отделила меня от Дмитрия, и уверяла меня в неизменности своих чувств ко мне.

Я немедленно написала ответ, лаконичный и вежливый. Я написала, что не могу иметь точку зрения, отличную от той, что придерживается мой брат, и меня нельзя отделять от него, даже если из-за этого я потеряю ее любовь.

Вечером я поговорила с отцом и его женой о проекте письма к императору и показала им черновик. Отец не проявил энтузиазма, которого я ожидала, но и не возражал активно, чувствуя, что такое ходатайство будет, по крайней мере, означать некую солидарность всей семьи.

Мы с мачехой отшлифовали текст, сняли с него копию и послали великой княгине Марии, которая приказала его напечатать. Были собраны подписи. Список возглавила наша бабушка, королева Греции. Затем наше прошение отвезли в Александровский дворец. Вернулось оно очень быстро и было адресовано моему отцу; наверху страницы император написал: «Никому не позволено участвовать в убийствах. Я удивлен вашим обращением ко мне. Николай».

Великая княгиня Мария, вместо того чтобы никому не говорить о надписи, сделанной императором, с гневом показывала ее всем. Очень скоро весь город знал наизусть краткий приговор, написанный в верхней части той страницы.

Сразу же после Рождества я уехала в Москву и нашла тетю Эллу гораздо более посвященной в курс дела, чем ожидала. С самого начала влияния Распутина при дворе, она много раз, по ее словам, предостерегала свою сестру императрицу от оказания ему слишком большого доверия и старалась быть независимой от него. Сначала императрица не обращала внимания на ее слова, но, по мере того как значимость Распутина росла в ее собственных глазах, она начала чувствовать все большее предубеждение против тех, кто высказывал подобные предостережения.