Тьма египетская - Михаил Попов

Красавец Пианхи пребывал в отвратительном расположении духа. Это весьма заметно выражалось на его лице. Он был насуплен, неразговорчив и больше сосредоточен на своих мыслях, чем на деле, которым занимался в данный момент. Старший писец Пианхи руководил приёмом подношений к стопам Амона-Ра, что прибывали раз в десять дней на одну из набережных, принадлежащих храму. Из разных концов нома плыли караваны судов, груженных зерном, вяленым мясом, вином, маслом, финиками и ещё множеством других полезнейших вещей, без которых не мог бы нормально работать громадный организм главнейшего во всём Верхнем Египте храма. Роль старшего писца, назначенного для наблюдения за выгрузкой, была сложной и ответственной. Он должен был, сверяясь с многолетними записями, определять, не уменьшились ли подношения от того или иного города или храма в сравнении с прошлыми годами. Подношения, конечно, считались делом вполне добровольным, но абсолютно все в верхней части великой долины знали — лучше недодать то, что положено по закону, в казну номарха, чем задержаться с подарком в адрес храма.

Старший писец выходил на набережную как полновластный господин её. Перед ним валились в пыль, ему возносили хвалы в голос и отмеряли проклятия шёпотом за спиной. Младшие писцы несли вслед за ним целый ворох папирусов, разобраться в которых не смог бы никто, кроме него, и в этом была основная часть его силы. Иногородние корабельщики заискивающе теснились с подношениями уже не храму, а ему лично. Справедливый красавец Пианхи никогда ничего не просил, он гневно и презрительно отвергал взяточников. Даже обещал наказать. Но как-то так получалось, что после каждой очередной выгрузки в личных кладовых Пианхи появлялись всё новые кувшины, мешки, лари и шкатулки. Старший писец разбогател и заскучал. Ему недостаточно было того, что его амбары и подвалы ломятся от запасов. Ему, сверх этого, хотелось власти и почёта. Жажду власти ему худо-бедно удовлетворять удавалось тут же на набережной. Когда он двигался вдоль по набережной, его сопровождал целый вихрь порок. Всегда найдётся в кипящей портовой толпе кто-то, кто ведёт себя неподобающе, а со старшим писцом всегда наготове полдюжины крепких молодых писцов, и если они не несут папирусы и чернильницы, то уж точно тащат с собой вымоченные в буйволовой моче прутья.

Когда Пианхи надоедали порки, он начинал показывать свою власть другим образом. Мог, например, добровольному даннику, явившемуся лишь с половиной положенных кувшинов, заявить вдруг: «Ты щедр». И, наоборот, иной раз мог почему-то не понравившегося корабельщика, расплатившегося с храмом полностью и даже с запасом, прогнать от себя вон без полагающейся глиняной таблички с печатью. Эти выходки доставляли ему наибольшую долю уважения со стороны фиванских гостей. Власть должна быть не только могучей, но и немножко капризной.

Положение Пианхи укреплялось, потому что, несмотря на своё самодурство, он хорошо знал своё дело, храмовые закрома были заполнены почти так же хорошо, как и его собственные. Аменемхет приблизил его к себе, даже взял в мемфисское путешествие, после чего все, кто относился к храмовой обслуге, мысленно пали ниц перед старшим писцом, предвидя какое-то просто заоблачное его возвышение. Но сам Пианхи страдал. Ему хотелось внешнего подтверждения нового своего статуса. Негоже ему, человеку столь отмеченному сильными мира сего, тесниться в маленьком домике с крохотным садом, без бассейна, за шесть улиц от главных пилонов храма. В жизни всё должно быть устроено соответственно. Крыса живёт в норе, негр на соломе в хлеву с козами, солдат в казарме, номарх во дворце. Он, Пианхи, не претендует на дворец, но и крысиную нору вправе считать неподходящим жильём для себя. Если он ещё хотя бы на краткое время задержится в нынешнем своём жилище, за его спиной станут перешёптываться, потом смеяться, а человек, над которым посмеиваются низшие, не вызывает доверия у высших, и его сбрасывают вниз.