Тьма египетская - Михаил Попов

Весь день Яхмос не позволял себе сесть, а всю следующую ночь — заснуть. Смотрел не на звёзды и даже не на громадный, полный скрытого бешенства диск полной луны, нависший над померкшей картиной молчаливого противостояния. Он видел лишь пылающие на башнях костры — гиксосы освещали подступы к стенам, опасаясь, видимо, ночного штурма. Фиванскому генералу льстило, что его считают столь опасным, но лесть эта не застилала ему глаза. Он тоже решил поостеречься — выставил плавучие караулы на тот случай, если нечистые решат применить против него какую-нибудь каверзу — под покровом темноты подкрасться незаметно по изломанным ночным рекам, пролёгшим вдоль камышовых берегов. Он был весьма наслышан о технических чудесах, что собраны в крепости Авариса. Правда, рассказы эти были смутны и расплывчаты, походили на сказки, по ним никак нельзя было понять, к чему, собственно, следует быть готовым. Большая часть, конечно, просто выдумки рабского страха, поразившего душу жителей Черной Земли, но даже выдумки должны от чего-то отталкиваться. Вот против этих неизвестных опасностей Яхмос и принял меры предосторожности.

Когда солнце встало и стало ясно, что картина неизменна, генерал заснул на два часа. И снился ему, как ни странно, тот, кто был от него сейчас далее всего — Аменемхет. Праздник в доме верховного жреца. Сам бритоголовый владыка душ и торжественном облачении: нагрудник, сияющий ярче золото го, и шкуры двух леопардов на плечах — пятнистого и чёрного. Понятно, что звучит торжественная музыка, хотя её и не слышно. Послушники и послушницы ходят вокруг жреческого престола бесконечными хороводами. Аменемхет кажется высоким, далёким и неподвижным. Над ним опахала, почему-то ещё снопы и золотые головы баранов, тех самых, что символизируют Амона. Вдруг его правая рука оживает и простирается пальцами вперёд, и Яхмос понимает, что жест имеет в виду его, Яхмоса. Призывает приблизиться. Не желая подчиняться, полководец ощущает, что движется к жреческому трону. Извиваясь в душе и приказывая членам тела своего замереть и сцепиться друг с другом. Но это не помогает. Он плывёт, плывёт туда, к призывающей руке. Этого нельзя понять, и бессилие приводит в отчаяние. И в тот момент, когда плывущий генерал понимает, почему происходит всё это, почему даже собственное тело не слушается его приказа, отчаяние становится ещё на несколько ступеней глубже, если не бездонным. Оказывается, он всего лишь ребёнок, подносимый к сидящему владыке, младенец, не способный сам ходить. Разница между состоянием ума, уже знающего всё, что можно знать, и бессилием тела, мучительна. Генерал открывает рот, чтобы поразить жреца могущественным приказом, но его рот извергает только ягнячье блеянье. Голова Аменемхета вдруг сносится к нему вниз с вершины своего положения так резко, как будто отсоединилась от тела и успокаивающе задышала в зажмурившееся лицо.

Яхмос отмахнулся, да так, что Санех рухнул на палубу. Он наклонился, чтобы разбудить генерала сообщением, что лодки первых гонцов показались из-за камышовых бастионов в тылу флотилии.

— Где?! — мрачно и невразумительно спросил Яхмос.

— Уже подплывают, — размазывая кровь по верхней губе и насильно улыбаясь, сказал начальник стражи.

Но генералу был надобен прежде не доклад о состоянии дел, а Дуауф, прорицатель.

Санех не полностью поверил своим ушам, услышав, с кем желает немедленно говорить его хозяин. Воитель Яхмос не был, конечно, человеком безрелигиозным, но мог таким считаться в сравнении со своим старшим братом. Он не задумывался о роли богов в мире своих дел. Они плавали в сияющих ладьях по небу, и ему было довольно этого невнимательного знания. В расчётах практических замыслов он обходился без их участия. Конечно, когда на пути его отряда попадалась пара скарабеев, он не мог отдать приказ — топтать! Не потому, что верил, будто перед ним воплощение Ра, но из-за того, что это могло произвести плохое впечатление на солдат отряда. Кроме того, боги были оттеснены на края его деятельного сознания ещё и потому, что от их имени и в качестве их земного союзника всё время выступал его злейший враг Аменемхет. Кстати, именно поэтому при Яхмосе и появился прорицатель Дуауф, мемфисский жрец, посланный Птахотепом для устроения святилища Птаха при дворце молодого генерала. Яхмос вздумал найти себе метафизического союзника, раз за спиной Аменемхета такие уже стоят. Он действовал исходя исключительно из практических соображений, как будто переманивал на свою сторону какого-нибудь царька с его войском, но в мире борения духовных империй практические расчёты суть синоним наивности. Что могло быть смешнее замысла переделать Фивы из города Амона в город Птаха, да ещё с помощью перевозки туда одной статуи! Религиозно-реформаторский план военачальника конечно же рухнул, и прорицатель Дуауф остался в багаже Яхмоса как его осколок. Яхмос о нём почти забыл и вспомнил только сейчас, очнувшись от непонятного, отвратительного сна. Дуауф выступил на первый план, потому что генерал не мог в своём положении обратиться за истолковательской помощью к жрецу любого иного бога, ибо все они казались ему склонившимися перед лицом Амона и являлись духовными шпионами Аменемхета. В том, что верховный жрец нашёл в себе силы на таком расстоянии и в таком победительном виде присниться Яхмосу, они увидят пищу для самых невыносимых выводов.