Верность Отчизне. Ищущий боя - Иван Кожедуб

В жаркие и длинные июльские дни мы буквально не вылезали из машин. Усталости не чувствовали — так велико было нервное напряжение. Но иногда на аэродроме усталость валила летчика с ног, и он между вылетами досыпал в землянке. А вот когда спали техники, механики, оружейники — неизвестно. Они работали всю ночь, подготовляя самолеты к утреннему боевому вылету. И весь день были за работой, не уходили с аэродрома. Подъем, который владел нами, помогал им выдерживать, казалось бы, непосильную нагрузку.

К 24 июля войска нашего фронта сосредоточились севернее Белгорода. 3 августа, когда части Западного и Брянского фронтов подходили к Орлу, войска Степного фронта перешли в наступление и 5 августа очистили от врага Белгород.

В тот же день был освобожден и Орел. А вечером в Москве прозвучал салют — первый за время Великой Отечественной войны. Это был салют в честь шести фронтов, победивших в сражении на Курском выступе. И в их числе — Степного. Войска выполнили задачу, поставленную перед ними: измотав врага активной обороной на Курском выступе, они остановили его и сами перешли в наступление, которое уже не могли остановить никакие силы.

Войска Воронежского и Степного фронтов нанесли ряд совместных ударов по противнику и двинулись вперед в разных направлениях. Войска Воронежского вели наступление на Ахтырку, а войска нашего, Степного, повернули на юг — к Харькову. Было ясно, что немцы постараются его удержать любой ценой.

В одном из ожесточенных воздушных боев на Харьковском направлении погиб Петро Кучеренко. Он воевал храбро и умело: на его боевом счету уже было десять сбитых вражеских самолетов. Долго не мог я примириться с мыслью, что Петро больше нет.

…Наш полк, получивший задание прикрывать наземные войска, перелетел ближе к линии фронта на Харьковское направление — к селу Больше-Троицкому. Сразу после перелета у нас на аэродроме — митинг: ведь перед нами была Украина, за освобождение которой сейчас сражались войска Степного фронта.

Ночлег нам отвели в полуразрушенной деревне неподалеку от аэродрома. Женщины, ребятишки, старики встретили нас со слезами радости.

К Подорожному подошел старик с изможденным лицом. Обняв командира, он молча показал на развалины и пепелище: вот, мол, сами видите. Он напомнил мне отца. Тоже, вероятно, стал совсем старенький, седой. Только бы жив был.

С поклоном обращаясь ко всем нам, старик сказал:

— Наконец-то дождались мы вас, сынки! Сколько наших людей тут полегло… А фашистов еще больше! Хотелось им на нашей земле похозяйничать, да только могилу себе нашли. Линия фронта вот тут была: ходите осторожнее, сынки, не подорвитесь. Мин много фашисты заложили.

— Спасибо, дедусь, — дружно отвечали летчики. — Есть ходить осторожнее!

Мы отправились взглянуть на то место, где еще накануне проходила вражеская линия обороны Харькова. Старик не зря предупредил нас: поле было заминировано. Мы увидели страшную картину недавних боев: развалины, воронки от бомб, трупы фашистских солдат.

— Старик прав: много их тут полегло, — говорили ребята.

В тот вечер я написал в наш сельсовет и отцу: решил, что, пока письма будут идти, войска Центрального фронта выгонят врага из Шостки и Ображеевки.

Не раз приходила мне в голову мысль попросить командование, чтобы меня перевели на Центральный фронт. Хотелось участвовать в освобождении родных мест, поскорее узнать о судьбе отца, сестры, близких. Но я не мог покинуть фронтовых товарищей. Мы сражались против общего врага, и везде все было для нас родное. Вероятно, немало воинов Центрального фронта с волнением следили по карте за продвижением войск нашего Степного, отмечая красным кружком деревню, город, где оставались близкие.