Записки Ивана Степановича Жиркевича. 1789-1848 - Иван Жиркевич

Трохимовский – честный и благороднейшей души человек, но подверженный губительной страсти запоя. Вел дела в своем отделении так, что если напьется замертво и уснет, то уже нет средств по его отделению спустить ни одной бумаги, которые с умыслом раскидывал так, чтобы никто не мог добиться толку. Проснувшись, хотя еще пьяный, находил тотчас, что спрашивали, и сочинял, что нужно было, экспромтом, безошибочно. Отрезвившись, соблюдал приличие и скромен был, как красная девица. Во хмелю был циник в самом большем размере и выкидывал часто весьма дерзкие и неприличные фарсы, иногда довольно остроумные. Так, например, при себе, в департаментской типографии, велел отпечатать ярлык с надписью «Депо дураков» и прибил оный на дверях присутствия военно-ученого комитета. Когда Гореву дали Владимирский крест, то Трохимовский пришел к нему в отделение, выпросил у него этот крест на время, отыскал черного щенка, тайно притащил его в присутствие, надел на него крест и посадил на стул Горева.

В одно утро, одевшись в мундир с орденами, при шпаге, в шляпе, Трохимовский без исподнего платья прошел несколько раз по главной аллее Летнего сада и отправился далее по мосту, через Неву, чуть-чуть не попавшись в таком одеянии государю Александру Павловичу, ехавшему с Каменного острова, но, к счастью, был остановлен и спрятан полицейским чиновником. Выше сказано было, как он любил распоряжаться бумагами в своем отделении, но пьяная страсть кидала его иногда и на чужие дела в том же роде. Один раз случилось, что он собрал множество чертежей, табелей, положений, планов и других бумаг, присовокупив к ним на большом листе бумаги рисунок весьма нескромный и совершенно неприличный, пьяного своего изображения; распорядился всю сию разнородность, подобранную по отделениям, переплесть в типографии в хороший корешок и таковой сборник положил на стол в общем присутствии. Обстоятельство это оставалось несколько лет сокрытым, как один весьма важный случай через меня указал на эту шутовскую проделку. При вторичном моем вступлении на службу в департамент, рассматривая ведомости о крепостных лафетах, я доложил директору, что в Свеаборге положено содержать по новому штату крепости не 2000 орудий, как прежде, а только 510. Из этого завязался между мной и директором спор, ибо тот утверждал прежнее число. Когда я сказал ему, что за время моего прежнего служения в департаменте я видел сам подлинный план за подписью генерал-инспектора инженеров великого князя Николая Павловича, где в подробности изъяснено новое назначение орудий и надписано о высочайшем сего утверждении, директор, озабоченный таким непростительным промахом департамента, не переставал все-таки сомневаться на том основании, что подлинный план, составляя государственный секрет, не мог бы пересылаться так легко и храниться в артиллерийском, когда должен непременно находиться в инженерном департаменте. Когда я стал утвердительно повторять мое показание, он приказал мне отыскать этот план и, никому не сказывая, показать ему. Я бросился в чертежную и по описям нашел план, но налицо его не оказалось. Пошли суматоха и розыски. К счастью, пришло мне в голову, что я план видел когда-то в руках Трохимовского, обратился к нему, едва успевшему отрезвиться. (Не только в этом виде, но даже и в пьяном он мне оказывал явное уважение.) Он сознался, что, точно, план был в его руках, но что, к сожалению, с летами память его начала слабеть, и так как дело это давнишнее, то он решительно не припомнит, куда он его девал. Напав на след, я машинально пошел в общее присутствие и раскрыл переплетенный фолиант с надписью: «Чертежи крепостных лафетов, на подвижных платформах», и, конечно, тотчас нашел план, с приложением и прочих рисунков. Порядок – истинно прекрасный в высшем присутственном месте! Ежедневно рассылают десятками выговоры и замечания другим местам и лицам, чинами выше самого председателя, а тут, под самым носом, бог знает что творится!

Начальником чертежной был действительный статский советник Сен-Жорж,[359]эмигрант. Ежедневно являлся в свое отделение в 8 часов утра, сидел, не вставая со своего места, до 3 часов пополудни и во все время едва ли, бывало, скажет два, три слова. Кроткий и хороший человек. Рисовал превосходно. Прослужил на этом месте более 40 лет, умер, не оставив семье куска хлеба.