Частная жизнь Тюдоров. Секреты венценосной семьи - Трейси Борман

Позже говорили, что драгоценный принц родился с помощью кесарева сечения, а Генриху пришлось выбирать между матерью и ребенком (в пользу последнего). Но у этих слухов нет основания. Подобная операция стала выполняться в Англии значительно позже. Лишь в тех случаях, когда мать умерла или умирала, врачи могли вырезать из нее живой плод. Акушерские знания XVI века делали шансы матери на выживание в такой ситуации практически нулевыми, а Джейн после родов поправлялась совершенно нормально.

Счастливый король прискакал в Хэмптон-Корт, чтобы увидеть своего наследника, спасителя династии. Во все концы королевства были разосланы гонцы с радостным известием. О том же известили и королевские дворы Европы. Пушки лондонского Тауэра сделали две тысячи выстрелов. Во всех городах и деревнях Англии устраивались празднества и пиры.

Торжественная церемония крещения состоялась спустя три дня в часовне Хэмптон-Корта, под ослепительно-синими потолочными балками, украшенными ангелами и золотыми звездами. В жаровне пылали ароматизированные угли. Для крещения драгоценного младенца подготовили специальную купель. В центре часовни построили огромную восьмиугольную платформу, на которой установили купель, чтобы многочисленные гости могли видеть тот момент, когда архиепископ Кранмер совершит помазание маленького принца. Крещение проводилось вечером, и длинную процессию сопровождали факелоносцы. Присутствовали обе сводные сестры Эдуарда — четырехлетняя Елизавета и Мария, которой исполнился двадцать один год. Шесть джентльменов личных покоев держали над мальчиком богато украшенный полог. После церемонии гостям подали вино и специально приготовленные вафли.

Затем Эдуарда передали родителям для благословения. Торжествующая мать сидела в постели в красном бархатном одеянии, отделанном мехом горностая. Она выглядела хорошо, и уже строились планы ее воцерковления. Но тут случилась катастрофа. Неожиданно королева почувствовала себя плохо. Ее тошнило, у нее поднялась температура. Приближенные закутали ее в меха и предлагали ей любую еду, какую она просила. Но состояние королевы стремительно ухудшалось. К ее постели созвали множество докторов — в том числе и Баттса. Они сообщали: «Всю ночь королева была очень больна»^[290]. 24 октября граф Ратленд сообщил Кромвелю, что у Джейн началось сильное кровотечение. Ее альмонарий (ведающий раздачей милостыни) Роберт Олдрич в тот же день провел соборование и сообщил королю об опасном состоянии его супруги. Еще до полуночи Джейн скончалась.

Всегда считалось, Джейн умерла от родильной горячки. Эта бактериальная инфекция могла развиться из-за антисанитарных условий в родильной комнате. В то время не придавали значения чистоте, и повитухи и все присутствовавшие при родах даже не мыли рук. Вероятность передачи инфекции была очень высока. Сегодня мы можем предположить, что у Джейн не полностью отошла плацента. Симптомы умирающей королевы весьма сходны с симптомами этого состояния. Отсюда и кровотечение, и лихорадка. В то время о подобном состоянии не знали. После смерти Джейн придворные Генриха стали винить в несчастье всех вокруг. Кромвель, к примеру, считал, что это была «вина тех, кто был рядом с ней, подверг ее великому холоду и давал есть то, чего требовала ее больная фантазия»^[291].

«Божественное провидение соединило мою радость с горечью смерти той, кто даровал мне это счастье», — писал Генрих своему французскому сопернику, Франциску I^[292]. Мы не можем сказать точно, был ли он рядом со своей третьей женой в час ее смерти. Сообщение Олдрича застало его в Эшере, но сразу же в Хэмптон-Корт он не отправился. Он всегда боялся болезней и использовал лондонскую чуму в качестве оправдания своего отсутствия.

Джейн Сеймур вошла в историю как единственная жена Генриха VIII, которую он по-настоящему любил. Он свято чтил ее память — ведь только она смогла дать ему желанного сына. Был объявлен период траура. Придворные и слуги облачились в черное. Король и его ближайшие родственники носили традиционный королевский траур — темно-синий. Принцессе Марии спустя пять месяцев пришлось писать Томасу Кромвелю письмо с вопросом, следует ли ей даже на Пасху носить траур^[293]. Из всех жен Генрих сохранил только одежду Джейн — ее платья тщательно хранились во дворце Уайтхолл. Только ее портрет сохранился в его коллекции к моменту смерти короля. Но это не означает, что их чувства были истинной любовью. Скорее всего, Джейн заняла столь особое место в памяти Генриха, потому что только она дала ему то, чего он желал больше всего.

Спустя несколько дней после смерти Джейн дипломат сэр Джон Уоллоп писал, что «король пребывает в добром здравии и весел, насколько это возможно для вдовца»^[294]. Генрих организовал достойные похороны супруги 13 ноября, а затем удалился в «уединенное место, чтобы предаться скорби»^[295]. Подготовка тела короля или королевы к похоронам представляла собой сложный ритуал. Нужно было обмыть тело, удалить внутренности и набальзамировать специями, а затем завернуть в саван. Тело Джейн было помещено в свинцовый и деревянный гроб и выставлено в приемном зале дворца Хэмптон-Корт до 31 октября. Все это время дамы и джентльмены ее двора несли торжественный караул.

Все сожаления по поводу смерти супруги быстро развеялись при мысли о том, что маленький сын чувствует себя прекрасно. Хотя его часто изображали болезненным ребенком, Эдуард был бойким маленьким мальчиком. Кромвель замечал, что он «сосет, как подобает ребенку его происхождения»^[296]. Но Генрих решил не полагаться на случай. Он приказал, чтобы его сына, которого он именовал не иначе, как «величайшую драгоценность всего королевства», оставили в Хэмптон-Корте, вдали от болезней, кишевших в столице ^[297]. Король лучше своих современников понимал значимость гигиены. Он приказал устроить во дворце новую баню и велел по несколько раз в день мыть стены, полы и потолки в апартаментах Эдуарда. Все, что предназначалось для принца, следовало сначала вымыть. К принцу допускались только те, кто имел ранг рыцаря или более высокий. И все они должны были быть абсолютно чистыми, прежде чем прикоснуться к нему, и, конечно же, здоровыми. Им не позволялось общаться с теми, кто мог находиться в контакте с больными. Всем было категорически запрещено летом посещать Лондон — именно летом чаще всего случались вспышки болезней. Любой заболевший слуга немедленно удалялся от двора. При дворе не осталось мальчиков-слуг и собак, поскольку они считались наиболее подверженными болезням.