Волк с Уолл-стрит - Джордан Белфорт

Я продолжил:

– Ладно, это отдельный разговор. Так вот, мне никогда не удавалось остановить лихорадочную работу моего мозга. В юности я страдал бессонницей. Я и сейчас плохо сплю. Сейчас даже хуже. Но тогда я то и дело вставал ночью, прислушивался к дыханию брата и смотрел, как он спит сном младенца. Я рос в крошечной квартирке, у нас с братом была одна комнатка на двоих. Я любил его больше, чем ты себе можешь представить. Я храню много добрых воспоминаний о нем. Но сейчас мы даже не разговариваем. Еще одна жертва моего так называемого успеха. Но это тоже отдельная история.

Так вот, я стал бояться ночи… на самом деле, испытывал настоящий ужас. Потому что знал, что не смогу заснуть. Я всю ночь ворочался, смотрел на будильник, стоявший у моей кровати, умножал минуты на часы – и мне казалось, будто мой мозг сам заставляет меня решать бесконечные повторяющиеся задачи. В шесть лет я мог перемножить в уме четырехзначные числа быстрее, чем обычный взрослый делает это на калькуляторе.

Я не шучу, Патриция. Я и сейчас такое могу. А мои приятели еще даже не умели читать! Впрочем, это было слабым утешением. Я рыдал, как младенец, когда подходило время ложиться спать. Вот до чего я боялся своих панических приступов. Отец даже приходил в детскую, ложился со мной и пытался успокоить меня. И мать тоже. Но обоим надо было утром на работу, и они не могли находиться рядом со мною всю ночь. Так что в конце концов я оставался один, наедине со своими мыслями.

С годами панический страх, связанный с нарушениями сна, поутих, но так до конца и не прошел. Он все равно накатывает на меня каждый раз, когда голова опускается на подушку – в виде упорной бессонницы, ужасной, ужасной бессонницы.

Всю жизнь, Патриция, я пытаюсь заполнить яму, которую, похоже, заполнить не могу. И чем настойчивей я пытаюсь, тем больше она становится. Я трачу больше времени, чем…

Слова сыпались с моего языка, словно я сплевывал яд, разъедавший на части мои органы. Быть может, я пытался в тот день спасти свою жизнь – или хотя бы свой рассудок. Оглядываясь назад, я понимаю, что сами обстоятельства располагали к тому, чтобы излить душу, особенно душу такого человека, как я. Ведь на крошечном острове под названием Великобритания не было ни Волка с Уолл-стрит, ни «Стрэттон Окмонт» – они остались за океаном. А здесь был только Джордан Белфорт – напуганный маленький мальчик, который однажды прыгнул выше головы, и теперь его личный успех быстро превращался в орудие саморазрушения. Единственный вопрос, который меня по-настоящему интересовал, был следующим: что случится раньше – я загоню себя в гроб моим образом жизни или ФБР схватит меня, прежде чем я использую этот шанс?

Стоило Патриции вызвать меня на разговор, и остановиться я уже не мог. Каждый человек, наверное, испытывает неодолимое желание исповедаться в своих грехах. На этом желании основаны все религии. И многие царства были завоеваны ради обещанного отпущения грехов.

Вот и я исповедовался два часа кряду. Я отчаянно пытался избавиться от горькой желчи, которая разрушала мое тело и мой дух и побуждала меня совершать неправильные поступки и предпринимать действия, которые – я это знал – должны были неминуемо привести меня к самоуничтожению.

Я рассказал Патриции всю историю своей жизни – начиная с неудовлетворенности, которую я испытывал, когда рос в бедности. Я рассказал ей об умопомешательстве отца и о том, как я обижался и негодовал на свою мать за то, что она не могла защитить меня от его неистовой вспыльчивости. Я признался Патриции, что на самом деле понимал: мать делает все, что может. Но почему-то продолжал смотреть на все эти эпизоды глазами ребенка, а значит, так до конца и не простил ее. Я рассказал Патриции о сэре Максе и о том, что он все время был рядом со мной во время панических атак и что это тоже усугубило мою обиду на мать за то, что, в отличие от него, она не всегда была рядом.

И я признался Патриции в том, что до сих пор, невзирая на все это, любил свою мать и очень уважал ее, хотя она год за годом выносила мне мозг на предмет того, что единственный способ разбогатеть – это стать врачом. Я рассказал Патриции, как взбунтовался против этого, начав из чувства протеста курить травку уже в шестом классе.

Я рассказал ей, как проспал экзамен, потому что накануне перебрал наркоты, и в результате оказался не в медицинском институте, а на курсах зубных техников. Я рассказал Патриции о своем первом дне на этих курсах и о выступлении их директора перед новичками. В приветственной речи он объяснил нам, что золотой век протезирования давно позади и что если мы хотим стать дантистами только ради денег, то нам лучше не тратить время и силы, а сразу уйти. И я так и сделал – прямо у всех на глазах встал и вышел и больше туда не возвращался.

А потом я рассказал Патриции, как этот уход в конце концов привел к тому, что я начал заниматься торговлей мясом и морепродуктами, а это, в свою очередь, привело к знакомству с Дениз. Когда я дошел до этого момента, мои глаза наполнились слезами, но я продолжал:

– …И когда я потерял все свои деньги, то я думал, что Дениз меня бросит. Она так молода и так красива, а я оказался неудачником. Я никогда не доверял женщинам, Патриция, что бы ни думала ты или кто другой. Начав зарабатывать бабки на мясе, я думал, что это все изменит. Потом, когда я встретил Дениз, я стал думать, что она полюбила меня за мою тачку. У меня тогда был маленький красный «порш» – реально круто для двадцатилетнего юнца из бедной семьи.

Говорю тебе – впервые увидев Дениз, я совершенно потерял голову. Она была словно волшебное видение. Просто великолепна! Мое сердце буквально замерло, Патриция. Я приехал в тот день на своем грузовичке, чтобы попытаться продать что-нибудь владельцу парикмахерской, в которой работала Дениз. Я ходил за ней по пятам по всему салону и раз сто попросил у нее номер телефона, но она не дала. Тогда я помчался домой, влез в свой «порш», снова подъехал к парикмахерской и стал поджидать Дениз на улице, чтобы она увидела мою тачку, когда выйдет!

На этих словах я смущенно улыбнулся Патриции:

– Можешь себе такое представить? Какой уверенный в себе мужчина будет так чудить? Каким идиотом я все же был тогда! А самое смешное то, что с той поры, как я основал «Стрэттон», каждый юнец в Америке думает, что уже по праву рождения может претендовать на «феррари» в двадцать один год! – я укоризненно покачал головой и закатил глаза.

Патриция улыбнулась и сказала:

– Я подозреваю, мой дорогой, что ты – не первый мужчина на свете, который, увидев красивую девушку, тут же решает, что надо непременно показать ей свою красную машинку. Подозреваю, что и не последний. Посмотри, вот эта разбитая копытами дорожка называется Роттен-роу. Тут молодые люди меряются своими породистыми лошадьми в надежде, что какая-нибудь прелестная молодая леди однажды клюнет на эту наживку. Так что не ты придумал эту игру, мой дорогой!

Я засмеялся:

– Ладно, согласен. И все же я до сих пор чувствую себя немного дураком. Ну, а продолжение той истории ты знаешь. Ужасно было, что, когда я бросил Дениз ради Надин, газеты устроили невероятную шумиху. Какой кошмар, должно быть, пришлось пережить Дениз! Двадцатипятилетняя жена брошена ради юной горячей модели. А газеты еще выставили ее стареющей светской львицей, растерявшей всю свою сексуальную привлекательность!