Парижане. История приключений в Париже - Грэм Робб

Марсель Пруст, бывший светский лев, автор время от времени появляющихся изящных статей в газетах и собиратель редких эстетических ощущений, часто подолгу сидел в наполненной ароматом ирисов комнате, как сфинкс, оставив дверь (если кто-либо позвонит) и окно открытыми, несмотря на запах прачечной и пыльцы каштанов на бульваре, и вспоминал виды, открывавшиеся из других кабинетов, – разрушенную башню Руссенвиль-ле-Пен, блестящие белые стены павильона в окружении вьющихся растений на Елисейских Полях, небесный свет в будуаре его матери, который, если на него посмотреть в зеркало, возможно, был бассейном, в котором отражались облака. Дни опасных путешествий из кухни в кабинет со всеми рисками споткнуться и пролить что-то, были давно позади. В хорошо оснащенных квартирах вода уже была в раковине: если энергично потянуть за никелированную бронзовую со слоновой костью ручку, то тазик мгновенно пустел и наполнялся двумя литрами чистой воды из резервуара, установленного на стене.

Это была единственная комната в квартире, в которой были слышны звуки внешнего мира. В других ее местах шум был бы помехой, но здесь он погружал его в приятное состояние полубессознательной медитации. Клаксоны автомобилей были просто мелодией, для которой его мозг автоматически придумал слова: «Вставай! Поезжай за город! Устрой пикник!» Пары бензина, доносящиеся с улицы, наводили на мысль о тенистых ивах и ручье, поющем дуэтом с тихо работающим двигателем автомобиля компании «Панар-Левассор».

Комната была обставлена, как и его стол в «Рице», для особых ежедневных случаев. Он ел один раз в двадцать четыре часа – всегда одно и то же, когда это было возможно: крылышко жареного цыпленка, два oeufs a la creme, три круассана (всегда из одной и той же булочной), тарелку жареного картофеля, немного винограда, чашку кофе и бутылку пива, а спустя девять или десять часов – почти пустой стакан воды «Виши». Он редко заходил в кабинет с какой-то другой целью. Когда это путешествие подошло к концу, обо всем позаботились английские инженеры. (В эти дни почти все боги домашнего хозяйства говорили по-английски: «Мапл и К°» на площади Опера и «Либерти» на бульваре Капуцинов позаботились о современной мебели, Societe Frangaise du Vacuum Cleaner – о подходящих коврах, «Ремингтон» – о пишущей машинке, а компания «Эолия» – о пианоле.)

В день открытия парижского метро он оказался в Венеции: возлежал в гондоле, проплывающей по Гранд-каналу, и махал рукой своей матери, стоявшей у окна отеля «Даниэли». Он вернулся в новую квартиру своих родителей, которая находилась в доме номер 45 по улице Курсель; и даже после открытия ветки «Этуаль»– «Анвер» в октябре 1902 г. она располагалась хоть и в центре Парижа, но достаточно далеко от станции метро. В августе 1903 г., когда восемьдесят четыре пассажира застряли на станции «Курон» из-за загоревшегося поезда в тоннеле и отказались выйти до тех пор, пока им не будут возмещены пятнадцать сантимов, вследствие чего задохнулись и были затоптаны до смерти, став первыми жертвами метро, он собирался присоединиться к своей матери в Эвиане, для чего не побоялся сесть на фуникулер до Мер-де-Глас (самый большой долинный ледник в Альпах в массиве Монблан. – Пер.). В 1906 г., когда его родители умерли, он переехал на новую квартиру в доме номер 102 на бульваре Осман. Там было шумно и пыльно, но это была единственная квартира на рынке, которую посмотрела его мать. «Я не мог заставить себя переехать в дом, который татап ни разу не видела». Здесь он оказался менее чем в трехстах метрах от станции метро «Сен-Лазар», которая открылась всего двумя годами раньше.

Если бы не стук инструментов электриков, слесарей и укладчиков ковров в соседних квартирах, он услышал бы, как роют котлован на бульваре для линий А и Б специалисты компании «Нор-Сюд».