Посмотрите на меня. Тайная история Лизы Дьяконовой - Павел Басинский

Знакомлюсь с больными… У большинства страдания интереснее их самих или совершенно заслоняют личность, потому что она так обыкновенна, что ничего не стоит заменить ее…

В мужских палатах рядом с образками, висящими над кроватями, на столиках валяются скабрезные французские журналы. В сущности, это нормально. Это и есть жизнь. Но Лиза с такой жизнью мириться не хочет. “Я уйду от них, уйду куда бы то ни было, уйду из России — я не в состоянии мириться с такой ужасающей пошлостью… Если бы я обладала талантом Грановского^[28], страстностью Белинского, — я бы пошла на кафедру и стала бы «учителем жизни». Но я — человек обыкновенный, да еще мои способности подкошены нервами — мне остается одно: бороться по мере сил одной, а затем, в лучшем случае, — уйти, но не сдаться!!”

Вся будущая финальная драма судьбы Лизы уже содержится в этих строчках.

На Рождество Лиза была в больничной церкви. Описание церковной службы в дневнике отличается такой высотой и проникновенностью во всё, что происходило во время службы, что понимаешь, насколько Дьяконова всегда оставалась глубоко церковным человеком.

Я оглянулась на молящихся… все стояли также внимательно, глаза многих были устремлены на образа; нет сомнения, что у многих в сердце отдались слова горячей молитвой…

“Господи, к Тебе прибегох!” — эти слова раздаются точно музыкальный вздох по всей церкви…

Научи мя творити волю Твою.

Я продолжаю смотреть на толпу… Да? И эти люди просят Бога научить их творить Его волю? И они в самом деле готовы исполнить божественные Его заповеди? Горький смех чуть не вырвался у меня… — А ты сама-то? Не лучше ли было бы тебе вовсе не…

Яко Ты еси Бог мой.

И вот они все вернутся домой — такими же, какими пришли сюда.

Яко у Тебе источник живота…

И она вдруг понимает, почему эти люди так внимательно слушают эти слова.

Им необходимо отрешиться хоть на несколько часов от пошлости житейской, в которой погрязли многие из них, — и вот они идут сюда. Никогда не догадаются они, что именно эта потребность ведет их в церковь; считая себя “православными”, они объясняют себе желанием “встретить праздник по-христиански” — не вдумываясь глубже… Молитва возвышает человека, отрешает его от всего земного, церковь же легче настраивает к этому. Это громкое, радостное обещание — точно просветляет душу, дает ей поддержку и силу жить во тьме житейской…

Пробави милость Твою ведущим Тя, — раздается вновь тихое пение, в котором звучит трогательная мольба. — Сжалься над нами!

Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас!

Какая прекрасная музыка. Это целая психология в небольшом произведении… Я хотела бы умереть под звуки этой священной песни… Мне всегда казалось, еще когда я была ребенком, что ангелы, возвещавшие пастухам Рождество, пели именно этим напевом… И вот уже сколько столетий, как люди празднуют эту ночь, и это священное воспоминание набрасывает на нее дымку какой-то таинственности, какой-то торжественности, и невольно этому поддаешься.

И в ней проснулось сердце… Просто сердце…

Мои милые, мои дорогие, далекие! И мыслью, и сердцем — я с вами со всеми в эту Рождественскую ночь… и в Нерехте, и в Ярославле, и в Киеве, и в Москве… Вы не любите меня так, как я вас, вы любите по-своему, не все и не всегда понимая меня… Чем виновата я, что такая уродилась? Всю тяжесть этого — несу я одна… Но я все-таки люблю вас, и больше, чем вы меня… Вспомните же меня! О, если бы этот душевный стон обладал силою раздаться по всем направлениям за тысячи верст — чтобы прозвучать в ваших ушах…

В конце декабря, перед самым Новым годом, Лиза познакомилась с Маней — гимназисткой 13–14 лет, которой тоже прооперировали ногу. Маня чем-то напомнила ей себя в этом возрасте — такая же любопытная, мечтательная, ко всему восприимчивая. Но только без ее страсти к учебе. “Какая вы ученая! — удивлялась Маня, постоянно видя Лизу с книжкой. — И много у вас на курсах надо учиться? И строгие профессора?”

Пообщавшись с девочкой ближе, Дьяконова была озадачена. С виду нормальный ребенок, довольно начитанный. Но раннее чтение книг породило в ее голове совершенно несбыточные фантазии, в которые Маня, однако ж, твердо верила как в реальность. Она искренне верила, что существует волшебная страна Берендеев и что она скоро окажется там. Лиза осторожно пыталась ее переубедить, но куда там!

Нет, это правда, правда! Это чудная страна, там Бог живет, и там души живут. Я была в ней, там все чудное, не такое, как здесь на земле… там в белом и розовом сиянии на престоле сидит Бог… там так хорошо-хорошо!

Наконец, она поведала Лизе свою главную тайну.

Знаете ли, я бываю там и теперь… тогда меня точно уносит кто в розовую даль, и я поднимаюсь вверх все выше, выше… Кругом все сияет — розовое, белое, золотое… и птички райские поют… И мне там так хорошо, что не хочется уходить… и если я не вернусь — значит, я умру, будут плакать папа и мама… Но я знаю, что так надо, скоро, скоро я уйду туда совсем, навсегда…

Уже выписавшись из больницы, она вспомнит о Мане и вдруг поймет, что она, такая вроде “умная”, недалеко ушла от этой девочки. “В сущности, в мои-то годы не мечтаю ли я тоже в своем роде о царстве Берендеев?”

Вообще, ей было жалко выписываться из больницы… “Прощай, мой маленький мирок, Эдем немощного человечества, куда меня неожиданно забросила судьба. Здесь, почти кончив жизнь умственную, я стала жить сердечною…”