От Кяхты до Кульджи: путешествие в Центральную Азию и китай. Мои путешествия по Сибири - Владимир Обручев

Один из советников, старый лама, рассказал, что давно, когда он был еще мальчиком, по этой дороге из Фумафу пришел китайский купец, еле спасшийся со своими спутниками, потерявший всех животных и бросивший товары в песках. Я предлагал дать двум проводникам высокую плату, но это не соблазнило никого; торгоуты сказали, что зимой можно было бы сделать попытку, взяв лишних верблюдов с грузом льда и рассчитывая встретить скопления снега. Но теперь было еще слишком тепло, и, даже взяв воду в бочонках для людей и надеясь, что верблюды выдержат пять суток без воды, мы должны были бы иметь в виду, что потеряем всех лошадей в песках. Уверяли, что давно уже сношения с Алашанем происходят кружным путем – северным, через Центральную Монголию, или южным, вдоль подножия гор, ограничивающих оазисы с севера, через города Moмин и Чжэнфан.

Последний путь возвращал меня в местность, уже отчасти знакомую, тогда как северный позволял пройти в совершенно неизвестную часть Монголии в промежутке между маршрутами Потанина – на западе, Пржевальского – на востоке, Ней-Элиаса и Юнгсбенда – на севере. Он очень удлинял мой путь в Восточный Тибет, но времени и средств было достаточно, и я решился на этот вариант. Князь охотно давал проводника – старого ламу. У него же я выменял запасную лошадь, купленную в Сучжоу и оказавшуюся слишком горячей, на хорошего верблюда.

8 октября мы двинулись дальше, но отошли только 5 верст, так как новый проводник явился поздно. На следующее утро выяснилось, что монгол Абаши, недомогавший уже в Харасухае, заболел: у него был сильный жар, все лицо вздулось и покрылось волдырями. Больной сам подозревал, и Цоктоев подтвердил, что это была оспа, которой Абаши заразился, очевидно, у торгоутов выше по Эцзин-Голу, когда заезжал к ним пить чай. Везти больного дальше в безлюдные места было рискованно. Пришлось нанять ему отдельную юрту, обеспечить уход, оставить лошадь для возвращения в Сучжоу и письмо к Сплингерду с просьбой помочь ему вернуться в Цайдам к Курлык-бейсе. Молодой тюрк из каравана Литтлдэла, нанятый в Сучжоу, который почти не знал ни по-китайски, ни по-монгольски и которому Абаши служил переводчиком, тоже отказался ехать с нами дальше, получил расчет и остался при больном.

Таким образом, я сразу лишился двух рабочих и остался с одним Цоктоевым. Но сидеть на Эцзин-Голе и ждать полного выздоровления Абаши было невозможно. Тогда пришлось бы отменить путешествие в Центральную Монголию, идти назад в Сучжоу и затем в Ланьчжоу по пути в Восточный Тибет по пройденным уже местам и потерять в общем почти полгода из срока путешествия. И я предпочел идти дальше с одним Цоктоевым и новым проводником, рассчитывая помогать им при навьючивании верблюдов, разбивке лагеря и других работах по мере времени и сил.

Эцзин-Гол, прорвав Боро-Ула, делится на три рукава – Морин-Гол, Ихэ-Гол и Кунделен-Гол. Харасухай расположен на первом, самом западном рукаве. Мы вскоре пересекли его; вода сохранилась только отдельными лужами, но проводник уверял, что три раза в году – в середине весны, лета и осенью – воды бывает столько, что брод возможен не каждый день. Миновав рукав, мы шли целый день по площади между двумя разошедшимися рукавами Эцзин-Гола, представлявшей то возвышенные пустынные площадки, то понижения, занятые речными отложениями с более обильной растительностью. Кое-где попадались рощи, но небольшие, а тополя явно обнаруживали признаки вырождения. При высоте всего в 4–6 м стволы, толщиной в обхват, были покрыты очень толстой, растресканной и покоробленной корой, а древесина представляла пучки спирально скрученных волокон; ветви и сучья короткие, очень толстые у основания и быстро утончавшиеся к концам; листвы очень мало, и вообще было ясно, что вследствие недостатка воды или засоления почвы развитие древесины идет в ущерб развитию листового покрова.

Все чаще попадались мертвые и умирающие деревья, уродливые кривые стволы которых с огромными наростами и короткими толстыми ветвями придавали своеобразную особенность пейзажу в низовьях Эцзин-Гола, напоминая изваяния фантастических людей и животных. Молодых деревьев не было видно; было также много мертвых кустов и деревьев саксаула. Приходится думать, что прежде местность была лучше орошена, уровень грунтовых вод был выше, а теперь он понизился – и деревья вымирают.

Затем наш проводник повернул прямо на восток, встретив шедшую в этом направлении ясную дорогу, и вел нас целый день по подобной же местности, но с преобладанием голых площадей, усыпанных мелкой галькой и щебнем; мы пересекли еще одно широкое старое русло реки с зарослями тростника, с песчаными буграми, заросшими кустами тамариска, с впадинами, покрытыми выцветами соли, и с отдельными мертвыми и умирающими тополями. В это русло, очевидно, давно уже не попадала вода из реки. Но далее мы пересекли современный рукав реки Ихэ-Гол – Нарин-Гол; он имел 20 м ширины и 0,7–0,8 м глубины и по всем признакам образовался недавно; по его берегам тополей не было, но тростник уже вырос. Вода была сравнительно чистая. В этот день мы ночевали на берегу другого рукава – тех же размеров, что и Нарин-Гол, но окаймленного рощами, зарослями кустов и тростника; вода в нем была очень грязная, как в Эцзин-Голе до его деления на рукава. Поэтому нужно думать, что Нарин-Гол проходит через озеровидное расширение или густые заросли тростника, где муть успевает осесть.

Следующий день мы шли вдоль левого берега Ихэ-Гола то по его рощам, где тополя не имели признаков вымирания, то пустыней по их окраине; попадались высокие песчаные бугры с тамариском. Жилищ торгоутов мы все эти дни не встречали, но, по словам проводника, они рассеяны по правому берегу Ихэ-Гола, где имеется также небольшая кумирня с 30–40 ламами. С ночлега проводник ездил по юртам торгоутов и нашел второго проводника для низовий Эцзин-Гола, где легко заблудиться ввиду обилия троп в разных направлениях. Таким образом, следующие два дня мы шли вчетвером. Местность представляла то большие заросли тростника, то песчаные бугры с тамариском, то солончаки, то площади пустыни; попадались небольшие рощи, частью молодых тополей, и озерки. Последний ночлег в низовьях Эцзин-Гола был среди песчаных бугров, с высоты которых на западе видны были обширные заросли тростника, скрывавшие от нас большое озеро Гашиуннор, в которое впадают рукава Морин-Гол, Нарин-Гол и Ихэ-Гол. На севере, за широкой полосой пустыни, ясно видны были хребты Тосту и Ноинбогдо, расположенные на высоком пьедестале подобно горам, изображенным на рис. на стр. 155, но соответственно более крупного размера.

В общем пройденная местность по р. Эцзин-Гол, несмотря на растительность и наличие воды, производила унылое впечатление. Жизнь, обязанная воде, которую выносила из ледников Наньшаня могучая р. Хыйхэ (получившая название Эцзин-Гол после прорыва через горы, окаймляющие с севера пояс оазисов Ганьсу), боролась с влиянием пустыни, в область которой вторглась эта река. Вода ее, переполненная мутью лёсса оазисов и размываемых берегов, сложенных из древних речных наносов, сама создавала себе преграды, заиливая свое русло, и должна была искать новое, ветвилась, создавала дельту, теряла одни рукава, образовывала другие на ровной поверхности пустыни, которую перекрывала своими осадками. Высокие песчаные бугры, поросшие тамариском, говорили о работе ветра, вздымавшего песок с отмелей в сухих руслах и отлагавшего его под защитой кустов. Мы сами пережили несколько бурных дней, когда из пустыни с запада надвигалась пыль, а от торгоутов слышали, что ветров здесь много, особенно весной. Не мудрено, что скудное торгоутское население, по данным Потанина, сплошь бедное; даже у Бейли-вана мало верблюдов. Земледелием торгоуты почти не занимаются, хотя удобной земли по берегам немало, а река могла бы дать воду для орошения пашен.