Дагестанская сага. Книга II - Жанна Абуева

Ректор университета профессор Абилов, коренастый, подвижный мужчина средних лет, относился к студентам-историкам с особым вниманием, делая на них ставку как на будущий авангард политической власти в республике. И действительно, выпускники истфака рассматривались как кузница комсомольских и партийных кадров, перед которыми маячила перспектива трудоустройства в высших государственных и партийных органах.

Ни Марьяшу, ни Хадю такая перспектива не манила. Хадя мечтала о научной карьере, Марьяша видела себя педагогом. Ей нравилось думать, что она вернётся в свою школу и станет обучать детишек истории, рассказывая им о древнем Египте, Трое, Наполеоне, декабристах и, конечно же, о Ленине.

Тема Сталина была по-прежнему закрыта. Ограничивались лишь осторожным упоминанием его имени в связи с Великой Отечественной войной, и лишь благодаря своему преподавателю Арчилаеву студенты могли узнать что-то о бывшем вожде.

Шамиль Бутаевич Сталина боготворил и готов был часами о нём рассказывать, несмотря даже на периодические вмешательства университетского парткома. Арчилаев всё равно умудрялся проповедовать студентам:

– Официально вам заявляю, что Хрущёв – законченный подлец и дурак, ни одному его слову верить нельзя! Более того, он не просто дурак, а опасный дурак, который нанёс неимоверный вред нашему государству. Прошу вас запомнить, уважаемые товарищи студенты, что Иосиф Виссарионович Сталин – это величайший государственный деятель, он был настоящим патриотом СССР и истинным вождём советского народа, чей вклад в дело социализма воистину неоценим!

Про Арчилаева рассказывали, что он порвал свою диссертационную работу, когда от него потребовали, чтобы она содержала обязательные ссылки на Хрущёва, которого Шамиль Бутаевич считал своим личным врагом. Он воевал сначала с белофиннами, потом с немцами, попал в германский плен, дважды пытался бежать, а затем, освободившись, примкнул к партизанам и вновь вернулся в действующую армию и дошёл до Берлина. Лишившись в самом конце войны левой руки, Арчилаев демобилизовался и вернулся в Дагестан, где стал преподавать студентам историю. И не было ни одного занятия, когда бы он не упомянул имя Сталина. Когда в 1964 году Хрущёв был снят, Шамиль Бутаевич ходил именинником, со счастливым лицом принимая бесчисленные поздравления от друзей, родственников, коллег и соседей.

Несмотря на то, что Хрущёва сняли, запрет на имя Сталина ослаб незначительно, оно по-прежнему замалчивалось властями. И лишь во время показов фильмов о войне при одном лишь упоминании или мимолётном появлении на экране бывшего советского вождя публика в зале устраивала овацию. И с этим ничего нельзя было поделать: не говорить о войне страна не могла, а следовательно, не мог быть забыт и тот, кто ею руководил, с чьим именем прочно ассоциировалась победа в этой войне.

* * *

Смотр студенческой самодеятельности был в самом разгаре. Марьяша, быстро сыграв свою роль в невероятно смешной сценке из Ильфа и Петрова, спустилась в зал и села рядом с Хадей.

– Неплохо, неплохо! – раздался позади неё голос Махача, и, обернувшись, она наткнулась на его ироничный взгляд. – Только нужно было живее показать свою героиню!

– Тоже мне нашёлся Станиславский! – пробурчала Марьяша. – Вот взял бы и сыграл что-нибудь сам, а мы бы на тебя посмотрели!

– Я и так играю… иногда… кое перед кем! – Взгляд юноши на миг стал серьёзным, и он пытливо взглянул на Марьяшу, которая тут же отвернулась и устремила взгляд на сцену, где «звезда» университетской эстрады Башир Гусейнов уже готовился петь на английском языке знаменитую «Дилайлу» из репертуара Тома Джонса.

Подготовка вечеров студенческой самодеятельности, как правило, проходила втайне от преподавателей, и те впервые видели большую часть номеров уже на концерте. В отличие от открытых репетиций обязательного хора, а также национальных песен и танцев, репетиции юмористических сценок носили характер сугубо секретный, и зрители всегда их с нетерпением ждали, зная, что непременно увидят что-то очень весёлое. Преподаватели с тайною опаской ожидали от студентов какого-нибудь подвоха в виде узнаваемых на себя пародий, и, когда те выдавались, преподаватели искренне или не очень смеялись вместе со студентами.

Высокий, худой профессор Рашидов под хохот зала усиленно делал вид, что не узнаёт себя в студенте, кричавшем со сцены с характерным рашидовским акцентом:

– А ну-ка все на субботник! Вот ви двое, ступайте к памятнику Ленину и харащенько отмойте дарагого вождя от пяток до ущей! И вообще, куйте, пока молоды!

Университетские преподаватели нравились Марьяше все, однако особое почтение к себе вызывали Вера Павловна Дзагурова, Расул Магомедович Магомедов, Валентина Павловна Егорова, Фарида Заидовна Феодаева и, конечно же, Шамиль Бутаевич Арчилаев. Их лекции всегда были интересными, и потому студенты старались не пропускать ни слова.

Профессор Магомедов, высокий, представительный мужчина с благородной осанкой и ослепительно белой сединой пышных ещё волос, был известен всему Кавказу в первую очередь как блестящий учёный, который много писал о Шамиле и Кавказской войне. Он оценивал её как прогрессивное явление и поэтому сильно пострадал от этого в печально известный период, когда Шамиль вдруг был объявлен английским шпионом, а народно-освободительное движение, им тридцать лет возглавляемое, реакционным.

Как обычно, спущенная сверху директива вызвала активную деятельность на местах, и по стране прокатилась карательно-пропагандистская волна, накрывшая в первую очередь тех учёных, которые занимались исследованиями периода национально-освободительных войн против царской России.

Расул Магомедович, всячески пытавшийся отстоять имя своего исторического героя, был немедленно дисквалифицирован, лишен всех званий и наград, а также должности заместителя председателя Дагестанской базы Академии наук СССР, чему в немалой степени способствовал обком партии.

Подобная участь постигла и дагестанских историков Нурмагомеда Пираметовича Эмирова и Александра Федоровича Назаревича, которым также было предложено освободить служебные кресла, хотя все они остались, слава Богу, жить и даже преподавать студентам местного университета. Гораздо меньше повезло другому учёному, азербайджанцу Гейдару Гусейнову, которого органы затаскали так, что, не выдержав давления и исторической несправедливости, он предпочёл свести счёты с жизнью.

Несмотря на всё давление, Расул Магомедов продолжал чтить память Шамиля, воздавая ему должное в своих научных изысканиях, пока что, правда, отправляемых в стол, и не терял надежды, что справедливость в отношении имама Шамиля когда-нибудь всё же восторжествует.