Леонардо да Винчи - Уолтер Айзексон

26. Старый воин и гротеск.

27. Копия гротеска из мастерской Леонардо.

Другая группа рисунков пером и тушью, которую Леонардо выполнил для увеселения двора Сфорца, представляет собой карикатуры на смешных людей. Сам художник называл их visi mostruosi («чудовищные лица»), а сейчас они больше известны как «гротески». Большинство изображений величиной примерно с кредитную карточку, даже меньше. Эти сатирические картинки, как и аллегорические рисунки, возможно, предназначались для показа публике в сопровождении устных рассказов, шуток или театральных сценок в миланском замке. До наших дней дошло около двух десятков оригинальных карикатур (илл. 26), а еще сохранилось много точных копий, сделанных учениками из его мастерской (илл. 27)^[225]. Гротески срисовывали и брали за образцы для подражания и художники, жившие позже, — в частности, чешский гравер XVII века Вацлав (Венцеслав) Холлар, а также британский иллюстратор Джон Тенниел, который сделал некоторых уродов прототипами Безобразной Герцогини и других персонажей «Алисы в Стране Чудес».

Леонардо, наделенный обостренной чуткостью к красоте и уродству, сумел сатирически совместить их в своих гротесках. Вот что он писал в заметках для будущего трактата о живописи: «Если живописец пожелает увидеть прекрасные вещи, внушающие ему любовь, то в его власти породить их, а если он пожелает увидеть уродливые вещи, которые устрашают, или шутовские и смешные, или поистине жалкие, то и над ними он властелин и бог»^[226].

Эти гротески служат примером того, как именно наблюдательность Леонардо поставляла пищу его воображению. Он ходил по улицам с записной книжкой на поясе и высматривал людей с необычными чертами лица, из которых получились бы отличные натурщики, а затем приглашал их к себе поужинать. «Леонардо усаживался поближе к ним, — рассказывал его ранний биограф Ломаццо, — и принимался рассказывать самые дикие и нелепые истории, какие только можно измыслить, и гости его хохотали во все горло. Он очень внимательно присматривался к их жестам и смехотворным ужимкам и запечатлевал в памяти. А когда они уходили, он шел к себе в комнату и делал отличный рисунок». Ломаццо упоминал о том, что Леонардо делал это отчасти для того, чтобы потом позабавить своих покровителей при дворе Сфорца. И те, кто смотрел на эти рисунки, «смеялись, наверное, не меньше тех, кто слушал рассказы Леонардо за ужином!»^[227]

В своих заметках для трактата о живописи Леонардо советовал молодым художникам поступать ровно так же: ходить по городу, выискивать в толпе подходящую натуру и заносить интересные позы в блокнот. «Отмечай их короткими знаками… в своей маленькой книжечке, которую ты всегда должен носить с собою, — писал он. — …Существует такое количество бесконечных форм и положений вещей, что память не в состоянии удержать их; поэтому храни их [наброски] как своих помощников и учителей»^[228].

Во время такой охоты на лица Леонардо иногда пользовался пером, а если дело происходило посреди улицы или площади, это было не очень удобно, и он обращался к гравировальной игле, или штифту. Острым серебряным наконечником штифта он водил по особой бумаге — заранее покрытой слоем грунтовки из перемолотых куриных костей, сажи или известкового порошка, иногда тонированной перетертыми в пыль минеральными красителями. Когда металлический наконечник оставлял борозды в грунтовочном слое, начинался процесс окисления, и постепенно проступали серебристо-серые линии. Иногда Леонардо рисовал мелом, углем или свинцовым грифелем. Движимый всегдашним любопытством, он постоянно экспериментировал с техникой рисования^[229].

Эта уличная охота на лица и получавшиеся в результате наброски помогали Леонардо решать задачу, над которой он бился, — устанавливать связь между движениями лицевых мускулов и чувствами человека. По меньшей мере со времен Аристотеля, утверждавшего, что «возможно вывести характер из черт лица»^[230], люди пытались найти способы судить о внутренних качествах людей, исходя из формы черепа или черт лица. Такое чтение по лицам получило название физиогномики. Леонардо, по своему складу эмпирик, отрицал научную ценность физиогномики и ставил ее в один ряд с астрологией и алхимией. «Об обманчивой физиогномике и хиромантии не буду распространяться, так как в них истины нет, и явствует это из того, что подобные химеры научных оснований не имеют», — заявлял он.